"Жизнь человека" у Л. Андреева и Бориса Зайцева

Вот провел он читателя по путям жизни деревенской женщины Аграфены. И все -- и жизнь, и любовь, и материнство, и муки, и смерть -- обвеяны тишиной твердого и полного утверждения на мудрости и красоте. Рассказ жизни ведется благоговейно и строго, как будто совершается богослужение.
Таинственным предощущением жизненной полноты заставляет он страстно и болезненно волноваться молодую душу девушки Аграфены. Это волнение -- стихийно, обще. Оно охватывает того, кто живет, кто молод, кто стоит на земле и в жизненной жажде протягивает руки ее далям. И в первую юношескую любовь входят тайное обаяние весенних утр и ночей, белых и росных зорь , свежих сумерок в прозрачной березовой роще, медвяно-липкая и пурпурная травка луговых скатов и ландыши, что по утрам бросала Аграфена в окно возлюбленному... Шуршали премудро овсы по вечерам, спокойно выходила над полями лилово-дымчатая луна в меланхолии, пахла унылей и пахучей полынь... Все это входило в боль и красоту первого расставания.
Потом -- страсть, горение, стихийное и чистое, освященное, как из переходимых ступеней мудрой лестницы жизни. Зайцев останавливается над этим огнем не так, как современные беллетристы в своих эротических замыслах.
В саду жизни он на все смотрит тихо и строго. И страсть -- один из цветков вечного цветения, над которым, как и над всем, -- общий тихий полог мудрости стихийного жизненного творчества. Все пути ведут к живому и тихому началу, от которого разливается течение жизни. И страсть восходить к тому же началу красоты и жизни; это -- торжественное буйное богослужение на алтаре жизни .
И в светлой слиянности с природой с вечной тайной ее молчаливого цветения и жизненного трепета сливает он и тайну человеческой страсти, любовного расцвета, борьбы и зачатия. В саду в тихий рассветный час Аграфена почувствовала это.
Тут было тихо; матовой пеленой одели росы траву, молодые яблони стояли все в цвету -- белыми предутренними кораблями. Только вдали, где старая береза подымалась у забора, вдруг слабо и нежно завела свое курлыканье горлинка. Аграфена стояла. Под сердцем у ней билось живое и далекое, никому еще неведомое существо. И так молитвенно тих и мудр безмерно был этот утренний час, что вдруг показалось ей, теперь она постигает глубочайшую тайну. Точно предстала она перед Богом, как покорный сосуд, скудельный сосуд Его благодати и ужаса, и некто тихою десницей навсегда отмахнул от нее время, когда была она беззаботной. В величии и восторге этого чувства она пала на землю...