Чехов

Несколько лет спустя после смерти Чехова один из полузабытых русских критиков писал:
Прирожденные настроения Чехова, в которых таились элементы русской тоски, сгущенные и определившиеся так, как это бывает только в избранных творческих натурах, -- чрезвычайно благоприятствовали тому, чтобы из него вышел удивительно меткий отразитель преобладающих веяний и настроений интеллигенции его времени. И не может быть никакого сомнения в том, что историческую роль Чехова будущий историк нашей литературы и общественности формулирует иначе, чем мы: в Чехове наша литература имеет самого яркого певца нашей сумеречной эпохи, самого сильного изобразителя русского интеллигентского типа 80-х и 90-х годов .
Многие сейчас прочтут эти строки с усмешкой и подумают: Что нам сумеречная эпоха? Что нам девяностые годы? Если бы значение Чехова исчерпывалось тем, что он был их певцом, не велика была бы ему теперь цена. К счастью, это не так . В подтверждение таких мыслей можно бы добавить, что Чехов пользуется сейчас очень большим распространением на Западе, где о наших сумеречных днях никто никакого представления не имеет. Следовательно, он -- вне времени ...
И все-таки тот критик был прав. Иностранное признание Чехова -- дело особое. Но для России Чехов -- сумеречная эпоха, предрассветные будни . Однако это не превращает его в писателя, интересного только для истории литературы, -- так как Чехов не ограничился поверхностным отражением времени, бытописательством, а выразил дух его, судьбу, ничтожество и очарование . Читая Чехова, мы не только знакомимся с уже далекой, уже чуждой большинству из нас полоской русской истории, -- мы в нее перенесемся, и она вновь для нас оживает.
Восьмидесятые, девяностые годы. Безвременье , застой, измельчание, конец былых надежд и даже не конец, а медленное истаивание их, -- ибо нельзя же, как говорит один из чеховских героев, целый век биться головой об стену . Предчувствие, смутная, беспредметная тоска, слабеющие порывы. Наивность в словах, а внутренно -- огромный душевный опыт. Литература, окончательно отказавшаяся от красот , но так и не обретшая пользы . Музыка Чайковского, с ее легкими, заранее угадываемыми просветлениями, с общедоступным трагизмом, -- то как будто озаряемая вдруг какими-то нездешними лучами . Разговоры: так жить больше нельзя! , надо пробиться к свету! , надо учиться, работать! . Но для чего работать, для чего учиться? Уйти в народ? Стать сельским фельдшером, уездным врачом, тружеником на ниве просвещения . Многие пробовали. Ничего не выходит из этого, и ничего в России не изменяется.