Чтож иное, как не фундамент всей Российской Империи, наша сельская или, точнее, уездная Русь?

Русь , 26-го января 1885 г.
Слыханное ли дѣло, чтобъ люди живущіе въ верхнемъ этажѣ даже и бровью не повели и глазомъ не моргнули, и съ полною безпечностью продолжали плести свои верхне-этажныя дѣла и дѣлишки -- въ ту самую пору, когда подъ домомъ подгниваетъ или ломается фундаментъ и подводится новый? Не безразличная, казалась бы, для прочности дома -- статья: фундаментъ! ненадеженъ онъ, или плохо выведенъ -- несдобровать зданію: осядетъ, покосится, покривится, да чего добраго -- и обрушится со всѣми этажами! А что-жъ иное какъ не фундаментъ всей Россійской Имперіи -- наша сельская или. точнѣе, уѣздная Русь? Не должна ли бы забота о благосостояніи и благонадежности этой основы первенствовать надъ всѣми другими заботами, особенно же надъ заботами объ устройствѣ и украшеніи этажей? Но легкомысліе не знаетъ логики, и ничѣмъ инымъ, какъ легкомысліемъ, можно объяснить ту малую долю серьезнаго вниманія, какая удѣляется не только въ столичныхъ обществахъ, но даже и въ петербургскихъ администравныхъ кругахъ, настоящему положенію задачамъ о переустройствѣ уѣздной Руси. И хотя эта послѣдняя -- не болѣе не менѣе какъ 90% всего населенія Русскаго государства (за исключеніемъ даже Кавказа и Царства Польскаго),-- но въ глазахъ чиновнаго Петербурга она, эта уѣздная Русь, изъ всѣхъ вѣдомствъ едвали не самое маловѣское по своему внутреннему значенію. Конечно, такое легкомысленное отношеніе можетъ въ свою очередь быть оправдано или извинено продолжительною отвычкою принимать эту Русь въ серьезное соображеніе при бюрократическомъ рѣшеніи (разныхъ высшихъ вопросовъ, продолжительною увѣренностью (многими историческими опытами оправданною) въ неистощимости сего источника благополучія -- государственнаго вообще, чиновничьяго-жъ въ частности; не безъ участія тутъ, пожалуй, у нѣкоторыхъ и тайное чиновничье сознаніе, что на нашъ вѣкъ хватитъ... Однакоже, если личному благополучію петербургскихъ чиновниковъ ничего пока не грозитъ, то государственное наше благополучіе, казалось бы, вовсе теперь уже не такого рода, чтобъ располагало къ самоублаженію и сладкой дремотѣ. Напротивъ, оно достигло той степени вразумительности, при которой дальнѣйшая, свойственная нашей бюрократіи косность легкомыслія становится нѣсколько зловѣщею.