Еще о смерти Скобелева

Русь , 10-го іюля 1882 г.
Съ утратою Скобелева нельзя раздѣлаться однимъ изъявленіемъ соболѣзнованія, хотя бы и сильнаго. Скобелевъ -- такое явленіе нашей общественной исторической жизни, въ которое надобно вдумываться, которое, чѣмъ болѣе о немъ размышляешь, тѣмъ сильнѣе приковываетъ къ себѣ мысль обиліемъ назидательныхъ указаній. Мы разумѣемъ это явленіе во всей его цѣлости, съ началомъ и концомъ, т. е. дѣятельность Скобелева, его значеніе какъ военачальника и человѣка, и эту, вѣнчавшую его по смерти, величественную народную скорбь, выразившуюся съ такой глубиной искренности, въ такихъ колоссальныхъ размѣрахъ. Въ чествованіи останковъ Скобелева не было и не могло быть ничего искусственнаго и подготовленнаго: какая бы власть могла заставить народъ толпиться около храма и днемъ и, и перебывать въ немъ на поклоненіи тѣлу почившаго въ числѣ 57 тысячъ человѣкъ?! Сколько разъ мы слышали въ народѣ (котораго къ назначеннымъ заупокойнымъ службамъ въ самую церковь не допускали), чтобъ позволено было отслужить паннихиду на площади,-- по это требованіе не было уважено. Вообще оффиціальная сторона печальныхъ церемоній совершенно отодвигалась на задній планъ, а выдвинулась всего сильнѣе ихъ непредусмотрѣнная сторона, ихъ общественный,-- въ частности же военный и народный характеръ. Чувствовалось, что у арміи и у народа одна душа, или вѣрнѣе, здѣсь сказалась душа самой Россіи... Во всѣхъ концахъ нашего отечества тѣ же выраженія народной любви и печали, то же ощущеніе горькой утраты. Въ первый разъ проявляетъ народъ, во всю свою величину, такое непосредственное участіе, сердцемъ и помысломъ, въ судьбѣ частнаго лица, хотя бы и полководца. Все это знаменательно и поучительно. Такое отношеніе народа невозможно объяснить (какъ мы уже и говорили, во о чемъ находимъ нужнымъ напомнить) одними личными обаятельными качествами Скобелева и его военною славою.
Есть у насъ не мало дешевыхъ мудрецовъ, особенно въ Петербургѣ и особенно въ высшихъ бюрократическихъ правящихъ сферахъ, которые любятъ трактовать Русскій народъ свысока, всякое предположеніе о народныхъ стремленіяхъ и идеалахъ признаютъ иллюзіей , мечтаніемъ или просто вздоромъ (и даже вреднымъ), и съ самодовольствомъ людей будто бы практическихъ и судящихъ трезво, беззастѣнчиво утверждаютъ, что народъ нашъ знать не знаетъ и вѣдать не вѣдаетъ никакихъ вопросовъ касающихся чести государства, его политическихъ и историческихъ задачъ. Это мнѣніе ихъ поддерживаетъ и большая часть нашихъ новѣйшихъ писателей-реалистовъ, спеціально изображающихъ русскаго мужика. Но народъ вѣдь точно также вѣдать не вѣдаетъ, что онъ творецъ одного изъ богатѣйшихъ языковъ міра и что въ законахъ русскаго слова отразился народный умъ! Станутъ ли наши реалисты и бюрократы отрицать эту научную аксіому народнаго творчества только отъ того, что спрошенные ими, напримѣръ, пахарь Матвѣй и разнощикъ Илья никакого подобнаго художества за собой и не подозрѣваютъ? И однакожъ, какъ Матвѣй и Илья, такъ и всякій изъ народа, не вѣдая ни грамматики, ни синтаксиса, очень хорошо понимаетъ: чисто ли, правильно ли но русски говоритъ съ нимъ хоть бы самъ г. бюрократъ, или же рѣчь его смахиваетъ на иностранную. Упомянутые наши дешевые мудрецы забываютъ (и забываютъ вѣдь только тогда, когда дѣло идетъ о Русскомъ народѣ!), что народъ есть цѣльный организмъ, живущій и развивающійся въ вѣкахъ, и что органическій процессъ совмѣстной духовной работы единицъ (непрерывно народъ составляющихъ и обновляющихся) неизслѣдимъ, какъ тайна жизни: онъ раскрывается въ исторіи, по знается въ событіяхъ, въ народномъ творчествѣ, въ преданіяхъ, сказаніяхъ и въ тѣхъ влеченіяхъ, которыя называются народнымъ инстинктомъ, въ которыхъ выражаются его повидимому безсознательные идеалы. Отрицать присутствіе у Русскаго народа такихъ историческихъ инстинктивныхъ влеченій или идеаловъ -- вотъ это именно и есть мечтаніе , да притомъ самое опасное, особенно для лицъ призванныхъ такъ или иначе распоряжаться народной судьбою. Мыслимо ли, чтобъ народъ, тысячелѣтнимъ многострадальнымъ трудомъ создавшій Русское государство и возсоздавшій его вновь, когда оно подъ напоромъ своихъ и чужихъ измѣнниковъ сокрушилось, оставался равнодушенъ къ вопросамъ государственной чести и достоинства, какъ скоро эти вопросы поставлены и выражены наиболѣе понятнымъ ему языкомъ -- языкомъ событій? Можно ли допустить, чтобъ народъ, исполненный жизненной силы, утратилъ въ себѣ инстинктъ исторической тысячелѣтней жизни? Разумѣется нѣтъ, а такъ какъ идти наперекоръ такому инстинкту значитъ насиловать, искажать самую природу народа, осуждать весь народный организмъ на разстройство, на болѣзнь и муки, то государственнымъ дѣятелямъ, казалось бы, было бы по меньшей мѣрѣ прилично: тщательно изучать всякое проявленіе этого инстинкта, принимать его въ соображеніе,-- слѣдовать, однимъ словомъ, въ своей политикѣ внѣшней и внутренней такъ-называемому народному направленію .