Еще об уездном самоуправлении

Русь , 28-го февраля 1881 г.
Мы уже сказали однажды и повторяемъ опять: циркуляромъ Министра Внутреннихъ Дѣдъ поставленъ и предложенъ на обсужденіе земства не иной какой-либо частный, а именно общій вопросъ объ уѣздномъ самоуправленіи во всей его полнотѣ и цѣльности. Такъ, а не иначе долженъ быть понятъ этотъ циркуляръ, если у нашихъ земствъ имѣется сколько-нибудь политическаго смысла (а хочется вѣрить, что таковаго обрѣтается въ избыткѣ), если наши земцы относятся въ самомъ дѣлѣ серьезно къ задачамъ своего служенія. Можно конечно пожалѣть, что правительство поставило вопросъ не съ достаточной откровенностью, не прямо, а косвенно,-- и пожалѣть только потому, что сами-то мы на починъ лѣнивы и хотя и очень либеральны , однакоже нуждаемся въ всходящемъ отъ власти возбужденіи къ работѣ даже наилиберальнѣйшаго свойства. Мы въ этомъ отношеніи мало похожи на нашихъ прибалтійскихъ согражданъ нѣмецкаго происхожденія, которымъ протяни лишь мизинецъ, они заберутъ и всю руку по локоть. Но если правительство и ограничилось одной косвенной постановкой проблемы уѣзднаго самоуправленія, то надобно признаться -- не безъ нѣкотораго основанія, такъ какъ общаго вопроса о самоуправленіи, о дѣлѣ столь блокомъ земству, не было поднято со стороны ни одного земства, а всѣ земскія представленія касались только самыхъ частныхъ, казуистическихъ недоумѣній (что и видно изъ перечня представленій, приложеннаго къ циркуляру).
Задача самоуправленія, тамъ гдѣ оно не сложилось само собою, постепенно и органически, одна изъ самыхъ трудныхъ задачъ не только для практическаго, но и для научнаго разрѣшенія. Это признано всѣми великими юридическими авторитетами Европы. Во сколько она трудна, во столько же и важна для всего гражданскаго, а потому и политическаго бытія страны. Поэтому брезгать ею, относиться къ ней презрительно, свысока -- какъ это дѣлаетъ наша, якобы либеральная печать вкупѣ съ питающимися ею земцами -- плохое свидѣтельство объ ея интеллигентности и познаніяхъ. Конечно, устройство у ѣ здной кутузки съ с ѣ розипунниками и лапотниками-мужиками (драгоцѣннѣйшія слова Молвы , точно выжженное пятно напечатлѣвшіяся на знамени нашей, будтобы либеральной прессы, обличившія тайное ея міросозерцаніе),-- конечно, устройство уѣзда, опредѣленіе правомѣрныхъ отношеній административныхъ властей къ крестьянамъ и къ прочимъ обывателямъ, объединеніе всѣхъ мѣстныхъ элементовъ въ одну земскую силу,-- такая работа помудренѣе воздыханій о политическихъ правахъ и смѣлыхъ, но безсильныхъ и потому совершенно невинныхъ поползновеній къ водворенію у насъ порядковъ конституціонной Европы. Въ послѣднее время, особенно въ Петербургѣ, было высказано публично, на собраніяхъ, нѣсколько замѣчательныхъ мнѣній въ этомъ смыслѣ, и нельзя не порадоваться отсутствію стѣсненія въ произнесеніи подобныхъ рѣчей. Умъ истинно государственный долженъ бы (такъ намъ кажется) допустить, даже вызвать полную свободу слова для всѣхъ либеральныхъ вожделѣній, которыми томится наше общество, хоть бы для того, чтобъ ихъ внутренняя цѣнность и состоятельность вышла наружу. Несомнѣнно, что всѣ эти вожделѣнія естественны и имѣютъ свою историческую причину. Облекаясь въ готовую европейскую, антинаціональную, стало-быть ложную у насъ формулу государственнаго устройства, они ни что иное, какъ логическое послѣдствіе той же лжи, которой съ XVIII вѣка стало причастно и само наше правительство, того ненаціональнаго направленія, которымъ характеризуется весь такъ-называемый петербургскій періодъ нашей исторіи. Оба -- и правительство и общество -- оба, каждое въ свою сторону, отступили отъ того типа земскаго государства, который въ древней Россіи былъ только грубо намѣченъ, еще не вполнѣ выработанъ, но идеалу котораго остался вѣренъ народъ. Независимо отъ этихъ соображеній, допустить полный просторъ слова для либеральныхъ томленій нашего общества было бы полезно уже потому, что большая часть нашихъ либераловъ болѣетъ лишь потребностью высказаться; ей нужно только: dixi et an imam levavi, такъ какъ кромѣ общихъ мѣстъ у нея ничего и нѣтъ. Нужно же когда-нкбудь положить конецъ этой нездоровой игрѣ въ намеки на что-то, что въ сущности даже не нѣчто, а ничто; этому ненормальному состоянію умовъ, лишенныхъ возможности, за недостаткомъ гласнаго обмѣна мнѣній, давать собственной мысли отчетливое выраженіе и подвергать ее строгому суду логики. Всѣ эти толки, напримѣръ, о желанныхъ для Россіи либеральныхъ учрежденіяхъ Европы, или, скажемъ прямо, о конституціяхъ, разбиваются о вопросъ: какая же изъ нихъ желанна? нѣмецкая ли, французская ли, англійская? и поставленный этимъ вопросомъ въ тупикъ неостроумный ораторъ бормочетъ въ отвѣтъ: какая-нибудь, надо сочинить !!.. Дайте только просторъ высказаться, и вы увидите, какъ схватятся между собою, не на животъ, а на смерть, конституціонный аристократизмъ съ конституціоннымъ демагогизмомъ и задушатъ другъ друга! Необходимо бы лишить всѣ эти вопросы соблазнительной приманки запрещеннаго плода, дать волю, какъ говорятъ французы, взять этого быка прямо за рога, взглядѣться въ него пристально, и тогда у многихъ, можетъ-быть, достало бы духу признаться, что неэачѣмъ намъ рядиться въ обноски Европы, которые она к сама приготовляется бросить,-- да и вообще повторять чужіе зады. Только при полной свободѣ мнѣній и преній можетъ разсѣяться тотъ фальшивый, но заманчивый ореолъ либерализма, которымъ кичатся наши русскіе европейцы. Только тогда можетъ европеизмъ улетучиться изъ ихъ головы, и сами они волей-неволей станутъ лицомъ къ лицу съ нашей исторіей, съ нашимъ народомъ, уразумѣютъ, Богъ дастъ, гдѣ и въ чемъ свобода и правда, и образуютъ, быть-можетъ, въ неразрывной связи съ народомъ ту общественную Просвѣщенную, ту истинную силу, которой недостаетъ народу,-- безъ которой не полно бытіе и самого народа.