О благотворительности по русскому народному понятию

Практик Иуда, как гласит Евангельское сказание, с такою властью живущее и так неослабно благоухающее в душевной памяти каждого, кто бы он ни был, если только читал он Евангелие, - практик и политико-эконом Иуда, видя святой порыв Марии, с стремительностью женского сердца отдавшейся любви к Божественной истине и расточительно изливавшей дорогое миро на ноги Учителя, - сделал замечание совершенно практического и политико-экономического свойства. Он выразил мнение, по-видимому, вполне справедливое, что подобная трата многозначительной ценности вовсе не производительна; он основательно доказал, что миро, будучи проданным, дало бы столько-то барыша, принесло бы такую-то сумму, которая могла бы быть с немалою пользою употреблена на нищих. Кажется, чем же не прав был Иуда Искариот (в душу которого, напомним, еще не входил тогда умысел предательства), Искариот, напоминавший о бедных, противопоставлявший неосмотрительным движениям умиленного сердца логические выводы рассудка и безрасчетной благости, соображения пользы и практической благотворительности?.. Христос, однако, не отверг приношений Марии, не отнял у нее свободы в выражениях веры и радости - и по-видимому бесцельная, безрассудная расточительность чистой, святой, пламенеющей любви, теснимая отовсюду расчетами житейской мудрости, нашла себе убежище у ног Христа, под покровом Его милосердия...
Нам часто приходит на память этот практицизм Иуды в наше практическое время. Нельзя не поразиться сходством вышеприведенных соображений павшего апостола с учением некоторых знаменитых политико-экономов, которые все нравственные побуждения человека переводят на язык математических формул, всякое добро определяют весом и мерой, не признают никакого другого двигателя в человечестве, кроме выгоды, и подчиняют (в теории) этому кумиру все произволения нравственной природы человека. По доктрине Мальтуса, Смита и других, выходит, что не благоустроенное хозяйство существует ради человека, а наоборот: человек, со всеми своими нравственными запросами, приносится в жертву отвлеченному принципу и имеет значение только как рабочая сила, как часть благоустроенного механизма. Так они постоянно глумятся над гостеприимством, считая его принадлежностью необразованных обществ (поэтому, логически, высший цвет образования будет состоять в том, чтобы не дать голодному даром ни куска хлеба), так они не в состоянии понять начала братства, выражающиеся в русской поземельной общине, так они в заботах об улучшении материальных благ человеческих предлагают меры, которые низводят людей на степень животных пород и попирают все требования, враждебные человеческой совести. Оговоримся кстати, что мы допускаем вполне значение политической экономии, как науки о законах хозяйства общественного, но мы отвергаем ее гордые притязания подчинить себе нравственное начало в человечестве и полагаем, что, напротив, политическая экономия должна находиться к нему в подчиненном отношении.