О преувеличенном значении, придаваемом у нас действию литературы

Едва ли когда положение публицистов в России было так затруднительно, как в настоящее время: мы разумеем публициста искреннего, служащего своему убеждению, а не чужому - подсказанному или рекомендованному. Затруднение не в недостатке материала для письменной беседы, не в большем или меньшем нерасположении автора к срочной работе (хотя и это бывает); нет. Вы и хотите, вам и есть что сказать, - оно даже как будто и можно сказать (по крайней мере некоторые санкт-петербургские газеты щеголяют такими развязно-либеральными манерами, как будто и действительно в России настало царство свободомыслия), - а между тем, перо ваше постоянно запинается, вы усиливаетесь писать, пробуете, перебираете разные темы и бросаете одну за другою. Вот эта тема вам по сердцу и возбуждает в вас целую вереницу мыслей, но... но она не годится, потому что производит грустное впечатление, когда желательно, чтоб публикою испытывалось если не веселие, так по крайней мере мирное, ясное, несколько идиллическое состояние духа... Эту, другую, тему развить было бы и полезно и кстати, - но вы уже предчувствуете отзыв, начинающийся словами: при современных обстоятельствах , и спешите отложить вашу тему, как неудобную и неуместную... Есть у вас задушевная мысль, взлелеянная законным, как кажется, негодованием; вы готовы всею силою слова напасть на нравственное бессилие, дряблость, сонливость нашего общества, но и тут рассудок наш или чужой командует вам: отставь ! Отставь, потому что твой голос мог бы, пожалуй, произвести диссонанс в том концерте голосов, где il primo basso принадлежит или будет принадлежать Голосу старейшего из русских журналистов. А цель этого концерта, как известно, услаждать слух общества такими симфониями, после которых на сердце становилось бы утешительно и в обществе ощущалось бы чувство некоего блаженного самодовольства...
Вы убеждаетесь наконец в совершенной вашей неспособности согласовать вашу речь с руководствами к правильному либерализму, составляемыми преимущественно в Санкт-Петербурге и принадлежащими к литературе особого порядка, - и невольно задаетесь вопросом - тем же, вероятно, каким задаются в эту самую минуту многие из наших читателей - что за надобность публицисту приравнивать свой голос к общему тону журналистики и стеснять искреннее выражение мысли, если оно не нарушает общепринятых литературных приличий? Какое дело ему до нравственного настроения общества? Не вымышляет ли он сам для себя небывалые затруднения, увлекаясь ложным мнением о влиянии на общество своей литературной беседы? Да уж не воображает ли он, что и в самом деле от всякого его лишнего, неловкого слова, как-нибудь прорвавшегося на свет Божий, нарушится чин мира Божьего, или по крайней мере России, - всколыхаются народные стихии, покоблется град Москва?!