О проекте новых дополнений к правилам о печати 1865 года

Русь , 28-го августа 1882 г.
По словамъ петербургскихъ гавотъ, въ Министерствѣ внутреннихъ дѣлъ вновь озабочены пересмотромъ и измѣненіемъ законовъ о печати. Такой ужъ это, но истинѣ, чувствительный предметъ , говоря языкомъ автора Мертвыхъ Душъ , что онъ не перестаетъ шевелить самыя затаенный душевныя струны у всѣхъ лицъ власть имѣющихъ, одновременно съ лицами вовсе безвластными, но составляющими такъ-называемую публику. Трудно даже рѣшить -- на чьей сторонѣ сильнѣе отзывчивость, хотя конечно на каждой -- особаго свойства и большею частью противоположнаго. Еще болѣе чувствителенъ сей предметъ для самихъ пишущихъ или печатающихъ, да чувствителенъ онъ и самъ но себѣ, но своей природѣ. Всякое чуть-чуть неосторожное прикосновеніе къ нему не только даетъ ощущеніе грубаго толчка, если не удара, но сопровождаете на практикѣ большею частью послѣдствіями ни для кого не желанными. Что тамъ ни говори, какъ ни глумись, а все же вѣдь этотъ предметъ -- слово, знаменіе мысли,-- самое драгоцѣннѣйшее достояніе, самое неотъемлемое право человѣческое! Нѣтъ сомнѣнія, что -- въ принципѣ -- слову должно принадлежалъ полная свобода, но
Надъ вольной мыслью Богу неугодно
Насиліе и гнетъ!...
Это однакоже вовсе не значитъ, чтобъ не могло быть и злоупотребленія словомъ. Напротивъ, оно само можетъ стать орудіемъ дѣйствіи или престо дѣйствіемъ (какъ, напримѣръ, воззваніе къ мятежу, къ совершенію убійствъ и т. д.), и съ этой точки зрѣнія понятно стремленіе правительствъ-примѣнить и къ области печати, законодательнымъ способомъ, мѣры наказаній и предупрежденія преступленій. Но въ томъ-то и дѣло, что провести, теоретически точную юридическую черту между словомъ и дѣйствіемъ оказывается невозможнымъ; обозначить внѣшніе признаки -- гдѣ кончается одно и начинается другое, гдѣ рубежъ между вольной мыслью и преступнымъ умысломъ,-- это не поддается никакому формальному закону. Позволительно сказать, что вопросъ о свободѣ печатнаго слова для положительнаго законодательства теоретически неразрѣшимъ, да и не разрѣшенъ онъ удовлетворительно ни однимъ законодательствомъ въ мірѣ, хотя все-таки наилучшимъ видомъ разрѣшенія является судъ просв ѣ щенныхъ присяжныхъ. Очевидно, что за совершенствомъ формальныхъ законовъ, способныхъ предупреждать и обуздывалъ злоупотребленія печати, и гнаться, особенно нечего. Въ Англіи, гдѣ на практикѣ существуетъ такой свобода слова, какой остальная Европа и не знаетъ, уставы о печати самые драконовскіе! Свобода елозя зиждется тамъ на общественныхъ нравахъ и регулируется общественною, такъ-сказать самопроизвольною дисциплиною.. Обычай переросъ и пересилилъ писанный законъ. Но даже и въ самой Англіи еще недавно, конечно по суду, было прекращено изданіе газеты Моста, проповѣдывавшей цареубійство, а въ Ирландіи, вслѣдствіе аграрныхъ и политическихъ смутъ лишенной парламентомъ, ни время, всѣхъ существеннѣйшихъ гарантій британской свободы, печать въ настоящую минуту поставлена почти въ совершенную зависимость отъ усмотрѣнія административныхъ властей. Если однако такимъ образомъ доктрина безусловной вольности слова оказывается несостоятельною даже въ Англія, и злоупотребленій свободою не терпитъ даже и его, по выраженію Хомякова, дочь любимая свободы то столько же нетерпимы тамъ, немыслимы, невозможны злоупотребленія и въ противоположномъ направленіи, т. е. стѣсненія властью того простора, который подобаетъ вольной мысли по самому ея существу, но праву естественному. Но эта невозможность гарантируется не внѣшнимъ писаннымъ закономъ, а всѣмъ строемъ британской жизни.