О значении областной России и необходимости областной печати

Россия не в Москве: среди сынов она , -- говорится в одной старинной трагедии. И действительно, события 1612 и 1812 года свидетельствуют нам, что не на столице только и ее значении -- зиждется у нас крепость нашего государства. Тогда как у других народов обладание столицею тождественно с обладанием всею страною и тот, например, кто господствует в Париже, тот господин и владыка над всею Франциею, -- у нас напротив: плен Москвы только доказал миру, воочию и въявь, что истинная сила России не в столице, а в Русской земле, -- заключается в недрах того русского духа, который создал и Русскую землю, и Москву -- как дорогой и заветный символ ее земского, государственного и духовного единства, ее внутреннего и внешнего строя, ее исторического призвания. В этом-то и заключается залог нашего могущества; оттого и не погибла Россия даже тогда, когда иноплеменное знамя развевалось на башнях святого Кремля. И так, не столицею держится у нас государство, а всею землею, -- и не в смысле одной внешней государственной безопасности разумеем мы эти слова, но и в отношении в внутренней жизни России, к ее духовному и бытовому развитию...
Что бы сталось с Россией, если б она управлялась не внутренними, не органическими началами своего, хотя бы и не организованного земства, а только и единственно так называемым образованным обществом Санкт-Петербурга и Москвы -- так долго чуждавшимся русской народности и только теперь сближающимся с нею?!... Что бы сталось с Россиею, если б она была способна вполне подчиниться влиянию -- например, хоть бы столичной светской среды или бюрократической стихии, обхватившей столичную интеллигенцию и так сказать -- вертеться, как флюгер, по воле всех ветров, дующих из-за границы, видоизменяться по прихоти всех теоретиков, начинивших свои пустые головы заемным содержанием и благоговеющих пред всякою последнею модною теориею, привезенною с Запада? Что бы сталось с Россией, если б в ней не было земства, если б не было охранительного упора в том населении, которое живет вне столиц, в ее областях, в уездах, в селах или, вернее сказать, если б в ней не было простого народа, а было бы, как в Польше, одно шляхетство, в котором бы заключалась вся сила, вся жизнь, вся соль страны?... Ей пришлось бы, согласно с разнообразием этих теорий, быть попеременно то голландскою, немецкою, то французскою, то централизованною, то расцентрализованною, то федеральною, то конституционною, то республиканскою, то демократическою, то желто-австрийскою, то синею, то красною, -- одним словом, гнуться, ломаться и менять свой строй и быт, смотря по тому, какая доктрина в столичной среде берет верх и торжествует... К счастию нашему, существование России не зависит ни от случайного успеха той или другой столичной доктрины, ни от временного торжества той или другой общественной или литературной партии, и если бы даже -- предположим самое невозможное -- удалось столице ввести такую органическую перемену в нашем жизненном общественном строе, которая подрывала бы все основные принципы нашей народности, то -- благодаря областному населению -- все эти столичные попытки остались бы без последствий.