По поводу брошюры: "К истории русского нигилизма"

Москва, 6-го декабря 1880 г.
Послѣдній политическій процессъ прошелъ почти безслѣдно въ нашей печати. А было бы надъ чѣмъ призадуматься, тѣмъ болѣе, что личное поведеніе преступниковъ на судѣ, ихъ -- можно сказать -- нѣкоторое чистосердечіе, представляло болѣе простора для спокойной, независимой мысли. Не можетъ же наше общество полагать, что за окончаніемъ судебной расправы оно совсѣмъ расквиталось съ этимъ, столько же трагическимъ, сколько и позорнымъ эпизодомъ своей жизни (да и эпизодомъ ли?), -- что, по наказаніи виновныхъ, оно само ни у кого не въ долгу, ни предъ кѣмъ не въ отвѣтѣ, не несетъ своей доли тяжкой вины?
Съ точки зрѣнія формальнаго суда какъ этотъ, такъ и предшествовавшіе процессы -- не болѣе, какъ совокупность личныхъ однородныхъ преступленій или преступленій коллективныхъ, совершаемыхъ многими лицами сообща, скопомъ, кругами. Но на этой формальной точкѣ зрѣнія остановиться нельзя. Всѣ мы чувствуемъ и сознаемъ, что наказанія поражаютъ только внѣшнія проявленія зла, недосягая, да и не способныя досягнуть до его скрытаго корня; что намъ приходится быть свидѣтелями явленія необычайнаго, но, однако же, и не случайнаго; что не внезапно, ее изъ ничего взялось оно между нами. Это явленіе историческое, законнорожденное въ своей беззаконности; это цѣлый общественный недугъ эпидемическаго характера, требующій для своего врачеванія тщательнаго, безпристрастнаго діагноза. Въ самомъ дѣлѣ, не все же сыны погибели -- это множество молодыхъ людей, рановременно похищенныхъ злою заразою. Едвали не большая часть изъ нихъ могла бы остановиться во-время на своемъ роковомъ пути, если бы во-время протянута ей была рука умной помощи. Жалостью и скорбью сжимается сердце при видѣ многихъ честныхъ, добрыхъ и чистыхъ въ первые годы юности (таковыхъ нѣкоторыхъ мы лично знавали), ставшихъ потомъ своего рода героями, безславными, озлобленными героями трагическаго сумбура, несчастными мучениками чудовищнаго и преступнаго вздора, не знающаго инаго серьезнаго довода, кромѣ -- ultima ratio -- револьвера и кинжала! Едвали также не опаснымъ самообольщеніемъ было бы воображать, что всѣ эти разнаго рода дѣятели только Панургово стадо въ рукахъ ловкихъ пройдохъ, которыхъ не наша земля выростила , -- что болѣзнь лишь заносная. Не отрицая ни участія, ни водительства заграничныхъ мастеровъ, мы думаемъ, однако, что болѣзнь -- свойства туземнаго, только выразившаяся въ чужихъ, заносныхъ формахъ; что во всякомъ случаѣ не менѣе важно уже самое предрасположеніе въ болѣзни, которое дало ей проявиться съ такою силой, -- то удобство почвы, которое нашли для себя заграничные агитаторы. Во 2 No Руси мы уже коснулись этого явленія мимоходомъ. Признавая, что отрицаніе народности есть отрицаніе самаго начала жизни, какъ бы устраненіе или притупленіе жизненнаго нерва всего общественнаго организма, мы выразили мнѣніе, что создавшаяся на такомъ отрицаніи наша современная дѣйствительность не способна внушать ни вѣры, ни любви, а потому не могла и выработать къ себѣ другаго отношенія, кромѣ отрицательнаго. Но, прибавили мы, жить отрицаніемъ жизни безъ положительныхъ идеаловъ, безъ положительной цѣли, нельзя безнаказанно ни для человѣка, ни для общества. А мы такъ живемъ! Какъ больной, мечется общество во всѣ стороны и ищетъ исхода . И въ то время, какъ большинство интеллигенціи успокоивается на идеалахъ выписныхъ, иностранныхъ (въ своей странѣ положительныхъ), -- другая часть ея, въ тупомъ отчаяніи, самоубійственно пресыщается лишь отрицаніемъ отрицанія безъ иного положительнаго вывода, кромѣ, разумѣется, разрушенія... Какъ бы въ отвѣтъ на наши слова прислана намъ, неизвѣстно отъ кого, брошюра съ надписью для отзыва и подъ заглавіемъ: Къ исторіи русскаго нигилизма . Эта брошюра достойна замѣчанія уже потому, что печатана въ Кишиневѣ, цензурована въ Одессѣ, а продается, какъ значится на оберткѣ, въ одномъ изъ книжныхъ магазиновъ Петербурга. Но она достойна вниманія и по своему содержанію. Нельзя не порадоваться самою серьезною, искреннею радостью, что шире и шире раздвигаются предѣлы печатнаго слова; что начинаетъ наконецъ, понемногу, исчезать та, по выраженію нашего извѣстнаго сатирика, ловкая рабья манера , къ которой по необходимости прибѣгали Русскіе публицисты при изложеніи своихъ мыслей и которая такъ оскорбительна для нравственнаго достоинства писателя.... Нѣтъ, пусть не пугаются свободной печати! Ея неудобства перевѣшиваются выгодами, такими невѣсомыми нравственными выгодами, которыхъ не въ силахъ даровать никакое иное мѣропріятіе . Дайте, наконецъ, возможность стать честнымъ Русскому печатному слову! Вѣдь честность именно честности-то и недостаетъ нашей общественной жизни.... Стѣсненія печати заграждаютъ уста только честнымъ писателямъ, но никогда не останавливали и не остановятъ лукаваго слова, -- напротивъ, только придаютъ ему фальшивую цѣнность запрещеннаго плода или контрабанды. Отнимите же у него эту мнимую цѣнность. Искусная междустрочная и подпольная проповѣдь лживыхъ и вредныхъ ученій совершалась безпрепятственно на нашихъ глазахъ многіе годы, свободно вкрадываясь въ умы, огражденная отъ всякаго гласнаго прямаго отпора. Но и прямой гласный отпоръ вполнѣ дѣйствителенъ только тогда, когда противникъ вашъ можетъ не прятаться, а идетъ на васъ прямо, не крадучись... Нечего много и толковать о мѣрахъ противъ наглыхъ преступныхъ злоупотребленій печати. Эти мѣры всегда подъ рукою у власти; спасительнѣе, нужнѣе ихъ въ настоящее время расширеніе свободы для всякаго добросовѣстнаго ума, какъ бы ни заблуждался онъ, для всякихъ добросовѣстныхъ мнѣній, для всякихъ честныхъ ошибокъ: пусть заблужденія и самообманъ вступятъ съ истиной въ открытую свободную борьбу. Когда -- говоритъ Хомяковъ -- по милости строгой цензуры, вся словесность бываетъ наводнена выраженіями низкой лести и явнаго лицемѣрія въ отношеніи политическомъ и религіозномъ, честное слово молчитъ, чтобъ не мѣшаться въ этотъ отвратительный хоръ или не сдѣлаться предметомъ подозрѣнія по своей прямодушной рѣзкости, -- и лучшіе дѣятели отходятъ отъ дѣла ... Читатели извинятъ намъ это отступленіе. Мы не можемъ не привѣтствовать въ появленіи этой дозволенной цензурою брошюры, открывающейся возможности подойти къ самому существенному явленію нашей современной жизни прямѣе и ближе.