По случаю юбилея Ломоносова

На прошедшей неделе происходили многознаменательные празднества в Архангельске, Нижнем, Петербурге; было публичное торжественное собрание в Московском университете. Наука и литература творили поминки, и в этих поминках приняло живое, искренне участие все русское образованное общество. По ком же эти поминки? Чью память сходились праздновать вместе и скромный ученый, и писатель, и блестящий представитель светского высшего круга? Память холмогорского мужика, память простого рыбака с Северного Поморья, который первый внес светоч русского народного гения в мир вселенской науки, который первый явился в нем самостоятельным русским деятелем. Это тот гениальный мужик, которого колоссальная фигура до сих пор стоит почти одинокою в истории нашего просвещения, который воплотил в своем лице народность в сфере общечеловеческой и представил нам чудный образец свободного самобытного отношения народного духа к величавому сокровищу древней и позднейшей западноевропейской цивилизации. Мы не без намерения напираем на слове: мужик, потому что это-то и знаменательно. Ломоносов -- самый чистокровный представитель русского народа по своему происхождению: страна, откуда он вышел, Беломорское Поморье, была вовремя оно заселена новгородскими колонистами, и мы вправе назвать Ломоносова потомком новгородцев. Ломоносов же является и чистым, без посторонней примеси, представителем духовной стихии русского народа. До 16-летнего возраста его воспитателем была русская северная природа, русский крестьянский быт и церковнославянские духовные книги, а затем Славяно-греко-латинская академия, учрежденная еще допетровскою Русью. В нем, в Ломоносове, выразилась духовная жажда самого русского народа, сказалась потребность самого русского народного элемента выйти из тесной сферы исключительно национального развития, приобщиться общечеловеческого просвещения и выступить на путь всемирно-исторической духовной деятельности. Живым воплощением этой исторической минуты в жизни русского народа был и есть Ломоносов. Это историческое движение вовсе не походило на современное отношение простонародной жизни к так называемой образованности , а истекало из глубин самого народного духа. То не было действием соблазна блестящей европейской цивилизации, как это мы видим нередко теперь в тех местностях, где цивилизация проникает в простой народ путем обольщения и нравственного падения, проникает, так сказать, воровски, своими чисто внешними, формальными сторонами и, уродуя народную жизнь, поражает бессилием духовную народную производительность, по крайней мере, подрывает в ней веру в самое себя. Как на пример подобного воздействия образованности на необразованную простонародную среду можем мы указать на современные народные песни, особенно в промышленных фабричных округах, охваченных так называемою трактирною цивилизацией. Ничто не может быть уродливее этих песен; ничто так убедительно не свидетельствует о той бесплодности, которая поражает народное творчество, как скоро просвещение проникает в народ путем соблазна, сверху, а не в силу свободного подъема самого народного духа, -- чего именно и был выражением Ломоносов. Тут не было ничего похожего на какое-нибудь раболепное отношение к высшему авторитету, каким являлся в то время, да еще является и теперь, для невежественной России просвещенный Запад. Это не было и стремлением к подражанию, или проявлением той способности подражания, которой такие блестящие доказательства представил в России XVIII и даже XIX век и которая наложила свою характеристическую печать на умственную и духовную деятельность русского общества в так называемый петербургский период нашей истории. Нет: в лице Ломоносова русский народ свободно, гордо предъявлял миру свои права на самостоятельное участие в деле общечеловеческого просвещения; свободно, гордо выражает он законное внутреннее требование своего духа: возвести на степень всемирно-исторического значения свою народность, разработать для высшей сферы знания и искусства свои богатые таланты, деятельность которых ограничивалась до сих пор тесною сферою бытовой, односторонне национальной жизни. Ломоносов, являясь европейским ученым, никогда не переставал быть русским; он был им до мозгу костей, и напротив потому только и занял он такое видное место среди европейских ученых, то есть место самостоятельного деятеля в науке, что был как непосредственно, так и сознательно, вполне русским, что верил неколебимо и безгранично в права русской народности, что для него не подлежало сомнению, а было живым кровным убеждением,