Разность взглядов "Московских Ведомостей" и "Дня" на польский вопрос

Статьи изъ Дня , Москвы , Москвича и Руси
Москва. Типографія М. Г. Волчанинова (бывшая М. Н. Лаврова и Ко.) Леонтьевскій переулокъ, домъ Лаврова. 1886.
Москва, августа 1863 г.
Мысль, высказанная нами въ No 82 Дня {См. выше, подъ заглавіемъ: Ложь сдѣлалась органическихъ отправленіемъ польской натуры .} о томъ, что политическая самостоятельность Царства Польскаго представляетъ менѣе невыгодъ для Россіи, чѣмъ его насильственное съ нею соединеніе, встрѣтила мало сочувствія въ общественномъ мнѣніи и, напротивъ, какъ мы того и ожидали, подала поводъ къ возраженіямъ со стороны несомнѣннаго представителя большинства нашего общества -- Московскихъ Вѣдомостей . Понятно, что въ разгарѣ борьбы, при раздраженія, возбужденномъ поступками Польскихъ мятежниковъ, въ виду безпрерывныхъ убійствъ, совершаемыхъ на улицахъ Варшавы, среди бѣлаго дня, по повелѣнію таинственной и неуловимой власти,-- при законномъ негодованіи, вызываемомъ въ Русскомъ сердцѣ безумными притязаніями Поляковъ на Русскія земли,-- нашему патріотическому большинству всякія разсужденія о политической независимости Царства Польскаго кажутся, по меньшей мѣрѣ, преждевременными и несогласными съ настоящей потребностью. Мы и сами возмущаемся тѣмъ положеніемъ, въ которое поставлено въ Польшѣ Русское правительство, и желали бы видѣть его возстановленнымъ въ своемъ достоинствѣ и вполнѣ отвѣчающимъ высокому призванію законной власти; мы также, какъ и всѣ, полагаемъ, что подавленіе мятежа и уничтоженіе народоваго жонда должно необходимо предшествовать всякимъ, какъ выражаются въ канцеляріяхъ, мѣропріятіямъ къ гражданской и политической организаціи Царства,-- но мы также убѣждены, что самое подавленіе революціи и усмиреніе бунтующей Польши возможно только при ясномъ и точномъ разрѣшеніи властью, себѣ самой, вопроса: что именно она намѣрена сдѣлать съ Нольшей и изъ Польши, чего собственно хочетъ она достигнуть, какую съ своей сторона готовитъ ей будущность? Мало того: мы думаемъ, что неопредѣленность вашей собственной мысли въ отношеніи къ существу Польскаго вопроса и была именно причиною того, что въ Царствѣ Польскомъ -- рѣшительными и положительными были только дѣйствія войскъ при встрѣчѣ съ шайками: тутъ не могло быть ни сомнѣній, ни недоразумѣній, вопросъ поставлялся просто и грубо, и былъ точно также просто и грубо разрѣшаемъ,-- такъ что остается жалѣть, зачѣмъ Польскій вопросъ не весь сосредоточенъ въ вопросѣ военномъ! Выйдь Польскій вопросъ въ поле, хотя бы въ лицѣ многочисленной арміи, онъ былъ бы вопросомъ менѣе мудренымъ и сложнымъ, и разрѣшился бы легче, чѣмъ теперь, когда его армія -- все Польское общество, его силы -- не государственныя, а общественныя. Въ этомъ смыслѣ -- положеніе дѣла въ 1831 году, когда Поляки имѣли свое почти независимое политическое устройство и даже свое національное войско, едвали не было для насъ выгоднѣе, чѣмъ настоящее положеніе, когда у Царства нѣтъ уже ни политической самостоятельности, ни Польскаго войска. Кавялось бы, условія современной дѣйствительности намъ теперь гораздо благопріятнѣе, чѣмъ тогда (и между прочимъ гораздо ближе согласуются съ желаніемъ большинства Русскаго общества и Московскихъ Вѣдомостей ),-- но нельзя не признать, что въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ выгода сравненія оказывается на сторонѣ 1831 г.-- Въ 1831 г. мы имѣли противъ себя не тайное, неосязаемое, а явное и вполнѣ досягаемое правительство, открытое, такъ сказать, для нападеній и интригъ -- со всѣхъ сторонъ, не исключая и нашей; въ 1831 году мы имѣли противъ себя армію, которую достаточно было pasбить -- и край могъ считаться покореннымъ, надолго покореннымъ и усмиреннымъ. Вопросъ, такъ сказать, рѣшался тогда между двумя правительствами и двумя арміями, и разрѣшился, разумѣется, въ пользу того правительства и той арміи, которыя были сильнѣе; преимущество же силы, конечно, всегда было, есть и будетъ на нашей сторонѣ, а не на сторонѣ Польши,-- на сторонѣ государства, могущественнѣйшаго и величайшаго въ мірѣ, считающаго болѣе 60 милліоновъ населенія, а не на сторонѣ маленькаго политическаго тѣла, какимъ могла бы быть Польша, получившая политическую самостоятельность. Очевидцы и участники Польской кампаніи удостовѣряютъ, что, несмотря на ожесточенность борьбы, между Русскими и Поляками было тогда несравненно менѣе вражды нежели теперь; это понятно: Польскій вопросъ не принималъ еще вполнѣ характера и размѣровъ вопроса общественнаго, отчасти именно потому, что отвѣтственность за успѣхъ возстанія лежала не столько на обществѣ, сколько на тогдашнемъ Польскомъ правительствѣ. Эта вражда развилась и усилилась, и этотъ общественный характеръ и размѣры усвоены Польскому вопросу -- съ окончательнымъ уничтоженіемъ всякаго самостоятельно-политическаго Польскаго бытія.