Русское самодержавие - не немецкий абсолютизм и не азиатский деспотизм

Мы недавно говорили о целом мире подобий, которыми населена наша современная русская действительность. Мы указывали тогда на одни только внешние явления; но то же зло подобия властвует и в области наших понятий, нашего нравственного и умственного развития. Если мы сказали, что все у нас существует будто бы, то с таким же правом можем мы сказать, что почти каждое из представлений, слагающихся в нашем обществе о России и ее народе, -- то, да не то. У нас есть готовые определения почти для всякого явления русской жизни, которые однако ж -- не более и не менее как иностранные подобия, -- которые не только не выражают сущности явления, но положительно искажают его смысл, -- а между тем они в ходу, они управляют нами, они отражаются практическими последствиями на самой жизни. Таково, например, понятие о народе и народности, которое в уме русского образованного общества заслонено подобием этого понятия, заимствованным у иностранцев, -- именно: понятием о демократии и демократизме. Понятие о дворянстве, -- о том русском историческом явлении, которое мы называем дворянством, -- имеет свое подобие в аристократии, и это подобие вводит в пагубные заблуждения наши высшие дворянские сферы. Русская община, общинное поземельное владение окутаны нашей публикой (преимущественно первого сорта) в подобие коммуны и коммунизма, русская артель смешана с ассоциацией; удельная и областная жизнь древней Руси -- воспринята и облечена, в нашем научном сознании, в пеленки готового иностранного понятия -- федерации, и такое подобие, втеснившись в науку, не только привело многих ученых к ложным теоретическим взглядам на русскую историю, но и на самой практике -- не мало русской молодежи увлекло в ложный путь действий.
Идея немецкой государственности идет бок о бок с народной идеей царя, путая понятия в правящих и правимых; над правдой русского самодержавия как исторического начала народной политической жизни носится иностранное подобие немецкого абсолютизма или азиатского деспотизма, которое, подменяя в умах истинный смысл явления, -- как призма преломляет луч зрения и кривит понятия -- во всех слоях образованного общества, от высшего даже до низшего. Свобода слова, по милости тех же подобий, является политическим правом; древний земский собор, никаким законом неформулированный и лишенный всякой политической власти, отражается в мысли как политическая конституция... Таким образом, -- благодаря готовым определениям, заимствованным нами у западноевропейской науки и жизни и перенесенным нами на русскую историю и современную действительность, -- в нашем общественном разумении -- целое царство подобий. Чем более мнимого сходства, тем труднее добиться толку и добраться до истины, потому что эти иностранные подобия крепко засели в мозгу, вошли, так сказать, в кровь и плоть наших просвещенных классов. Нельзя не видеть здесь воочию вред, положительный вред, нанесенный нашему общественному разумению -- привычкою к иностранным языкам, заменою ими языка природного -- русского. Все понятия о русской жизни исказились в переводной речи наших образованных людей, а между тем в руках их сила и власть. Невольно приходишь к такому мнению, что чем выше пост, занимаемый в России человеком, чем обширнее его власть над русскою жизнью, тем чувствительнее может стать для последней -- привычка такого человека к иностранной речи, следовательно, к иностранным дефинициям иностранной жизни. Большая часть наших недоразумений оттуда -- как в понятиях, так и в действиях, как в отвлеченном представлении, так и на деле. Сбивчивое сходство явлений жизни русской и западноевропейской, при том авторитете, которым пользуется эта последняя и которому невольно подчиняется российская интеллигенция , и при том незнании, неразумении стихийных начал нашей народности и ее духовной сущности, которым также отличается наша интеллигенция, -- вот главная причина нашей безурядицы и бесплодности многих правительственных преобразовательных усилий.