В чем вина России перед Польшею?

Москва, 15-го августа 1881 г.
Въ томъ именно и состоитъ неправильность отношеній нашего общества и нашей печати (т. е. большей ея части) къ польскому дѣлу и къ Полякамъ, что мы, оглушенные свистомъ и гамомъ польскихъ и иностранныхъ злословій, чуть ли и въ самомъ дѣлѣ не усомнились въ своемъ правѣ и въ своей правотѣ, и словно виноватые томимся жаждою оправданія. Мы, какъ извѣстно, до сихъ поръ пуще всего боимся смѣть свои сужденія имѣть даже о себѣ самихъ и своихъ поступкахъ,-- мы повѣряемъ свои дѣйствія не иначе, какъ чужимъ критеріемъ, мѣримъ свои нужды, интересы иноплеменнымъ мѣриломъ; даже собственное достоинство цѣнимъ по расцѣнкѣ западноевропейской и намъ враждебной; всячески заискиваемъ похвалы у Европы, пресчастливы, когда заслужимъ ея снисходительное одобреніе, и совершенно смущаемся,-- хуже всего: сами сбиваемся съ толку, когда вызовемъ противъ себя ея открытое неудовольствіе. Западные Европейцы вѣдаютъ твердо силу своего нравственнаго авторитета въ культурной , руководящей средѣ русскаго общества. Они, вмѣстѣ съ Поляками, хорошо знаютъ, что этотъ великанъ, этотъ исполинъ, которому имя -- Россія, ничего такъ не пугается, какъ общественнаго мнѣнія Европы , и вотъ, въ нужныхъ случаяхъ, когда нашимъ недругамъ полезно пугнуть Россію,-- они заводятъ эту визгливую, всегда у нихъ нѣготовѣ имѣющуюся шарманку, называемую общественнымъ мнѣніемъ , оглашаютъ воздухъ пронзительною фальшью газетныхъ статей, производятъ интимидацію запросами въ парламентахъ или дипломатическими нотами,-- и мы конфузимся, жмемся, робѣемъ, почти сами вѣримъ, наперекоръ вопіющей очевидности, нелѣпѣйшимъ, злоумышленнымъ на нашъ счетъ клеветамъ, отнѣкиваемся, извиняемся и смиренно пасуемъ предъ призраками, предъ напущеннымъ на насъ маревомъ! Такъ и въ польскомъ вопросѣ . Нечего намъ смущаться, мяться, опускать очи долу; мы можемъ смѣло и открыто смотрѣть въ глаза не только всей Европѣ, но и Полякамъ, ибо никакой вины на насъ относительно Поляковъ не обрѣтается, а виноваты именно они и именно предъ нами. Конечно, нашей русской природѣ претитъ и мерзитъ роль жандарма, на которую насъ вынуждаютъ Поляки; мы не умѣемъ священнодѣйствовать въ этой роли, какъ Французы и Нѣмцы (и въ этомъ-то и сказывается преобладаніе въ Русскомъ народѣ запросовъ нравственныхъ, не политическихъ , надъ политическими, чего никакъ не можетъ понять г. Александръ Градовскій и К°); Русскій простой народъ, даже карауля настоящихъ, гласно осужденныхъ воровъ и убійцъ, жалѣетъ ихъ и одѣляетъ обильными приношеніями, а несчастнаго, выставленнаго у позорнаго столба, закидываетъ -- не каменьями и не грязью, какъ въ нѣкоторыхъ высоко-культурныхъ странахъ, а мѣдными грошами и калачами... Тѣмъ понятнѣе и естественнѣе сожалѣніе, которое внушаетъ намъ къ себѣ цѣлое племя, вынуждающее насъ своимъ безуміемъ, наперекоръ нашему нраву и обычаю, держать его такъ-сказать, подъ замкомъ, съ связанными руками: но это сожалѣніе не должно же переходить въ самообвиненіе. Обвинять Русскому самого себя и извиняться передъ Полякомъ не въ чемъ; всякое извиненіе имѣло бы смыслъ такой рѣчи: прости меня, Христа ради, что я не даю тебѣ воли меня ограбить ,-- прости меня, что я не предаю тебѣ себя на закланіе . Въ этихъ словахъ нѣтъ ничего преувеличеннаго, никакой неправды: не одинъ разъ, одержимые сердоболіемъ или уступая давленію общественнаго мнѣнія Европы , пробовали мы снимать затворы и выпускать на волю нашего плѣнника, но едва освобожденный, плѣнникъ всякій разъ бросался на насъ же съ ножомъ къ горлу! Поневолѣ приходится ждать -- пока плѣнный наберется ума-разума и возвращеніе ему свободы перестанетъ грозить намъ опасностью.-- Но Польскій народъ вовсе и не арестантъ, и Россія не одну только роль жандарма по отношенію къ нему исправляетъ, но исполняетъ еще и другое, высшее свое историческое призваніе -- на благо самимъ же Полякамъ, чего они, ослѣпленные и опьяненные ненавистью, еще не видятъ и не разумѣютъ.