Рецензия на книгу П.П. Муратова "Эгерия"

Я прочел в один день эту книгу, в которой больше трехсот страниц убористой печати {П.П.Муратов, Эгерия , Издательство З.И. Гржебина, 1922 г.}. И не думаю, чтобы здесь имела особое значение ее фабула. В Эгерии множество приключений, в ней есть дуэли, нападения, кинжалы и маски; однако Александр Дюма, мастер, которого, по замечанию великого художника, должен знать сердцем всякий романист, прошел бесследно для П.П. Муратова. Он подает свое превосходное произведение без расчета на внешнюю занимательность - на занимательность трилогии мушкетеров и Графа Монте-Кристо .
Л.Н.Толстой утверждал, будто к каждой новой книге мы неизменно подходим с сознательным или полусознательным вопросом, обращенным к ее автору: Кто ты такой и что у тебя за душою? Законность этого вопроса, пожалуй, подлежит некоторому сомнению. Во всяком случае, надо считаться с возможностью неожиданностей в ответ. Лесаж, так любовно и так неизменно выводивший в своих книгах воров, бандитов и висельников, был в действительности солиднейшим, аккуратнейшим, добросовестнейшим человеком. Во всей жизни Жюля Верна не было ни одного приключения. Как бы то ни было, ощущение, формулированное Толстым, вероятно, знакомо каждому читателю. Эта тенденция к какому-то высшему, краткому и упрощающему синтезу (не могу найти более подходящего выражения) тревожит нас неотступно. Я знаю большую часть трудов П.П. Муратова, но, признаюсь, синтез его тонкого литературно-философского облика от меня ускользает. Людям, занимавшимся математикой, известно, как раздражающе влекут к себе иррациональные функции, которые не удается интегрировать. Иногда это грех математика, иногда - особенность функций. Сходное чувство возбуждает во мне талантливое, не интегрируемое творчество П.П. Муратова...
Эгерия - исторический роман. Я иначе понимаю задачи этого рода искусства, чем П.П. Муратов. Если не ошибаюсь, он очень высоко ценит Анри де Ренье и даже считает себя его последователем, чем делает слишком много чести автору La double maetresse { Дважды любимая (фр.).}. П.П. Муратов не любит Толстого. По-моему, Анри де Ренье (особенно как прозаику) в лучшем случае принадлежит место во втором ряду литературы, а Толстой и по сей день остается царем писателей. Искусство исторического романиста сводится (в первом приближении) к освещению внутренностей действующих лиц и к надлежащему пространственному их размещению - к такому размещению, при котором они объясняли бы эпоху, и эпоха объясняла бы ИХ. П.П.Муратов, вероятно, держится другого мнения. Он как-то заметил об одной из знаменитых сцен Войны и мира , что в ней есть Алпатыч и нет падения Смоленска. Это замечание остроумно, но едва ли вполне верно. Толстой порою проводит огромные исторические события через умственный мир людей, которые их явно понять не могут: Николай Ростов не дорос, конечно, до Аустерлицкого сражения. Но вся историческая часть Войны и мира построена в сложной, множественной перспективе. Аустерлиц процеживается Толстым не только сквозь Николая Ростова; он процеживается и сквозь князя Андрея, и сквозь Наполеона. Чрезвычайно сложное построение картины Бородинского боя делает ее бесценным шедевром исторической правды. Я не имею под рукой одной из книг маршала Фоша, где психология сражения обрисована совершенно так, как в Войне и Мире . С другой стороны, участник Бородинского боя, доживший до 60-х годов, говорил, что в романе Толстого он вторично пережил 1812 год. И наконец, о быте батальных сцен этого романа, по словам генерала Драгомирова, каждый военный скажет: Это списано с нашего полка . Что же заслоняет собой Алпатыч?.. Вообще говоря, художественные приемы Толстого представляют собой вечное достижение искусства, которое должен усвоить каждый исторический романист, как каждый русский поэт должен усвоить музыку пушкинского стиха, а каждый композитор - оркестр Вагнера. Пользование этими приемами (французы, как известно, называют их методом Стендаля), разумеется, не означает подражания . Индивидуальность писателя определяется тем, вносит ли он свое в форму и в содержание того, что пишет.