В. Г. Короленко

«— Зачем ты это, Яков, стучишь? Кто тебя слышит? Ведь никого нет! — сказал я...
Яков вскинул на меня своими большими глазами и в голосе его, как он отвечал, слышалась какая-то обрядная важность.
— Стою за Бога, за великого Государя, за Христов закон, за святое крещение, за все отечество и за всех людей... Обличаю начальников, начальников неправедных обличаю... Стучу» {1} .
Так говорил старый арестант Яшка, отправляемый начальством в дом умалишенных.
Я цитирую бытовую сцену, списанную когда-то Владимиром Галактоновичем с натуры. Рассказ «В подследственном отделении» не имел символического смысла, да, в сущности, не мог иметь. Но теперь, оглядываясь на закончившуюся жизнь Короленко, мы едва ли не вынуждены повторить те же слова:
«...Кто тебя слышит? Ведь никого нет...»
Ибо (если говорить о прямом результате), разве не было одинаково безнадежным делом, — обличая неправедных начальников, «за все отечество» стучать на Департамент полиции, и «за Христов закон» стучать на чрезвычайку. Людей усердно казнили после статьи «Бытовое явление», как казнили до нее, а письма Владимира Галактионовича к Луначарскому даже не были опубликованы в советской прессе.
Все слова сказаны о положении, которое занимал скончавшийся знаменитый писатель в том, что называют русской «общественностью». Такого положения не занимал у нас никто со дня смерти Н. К. Михайловского. Толстой стоял особняком. Он был для «общественности» слишком солист и слишком огромный человек. Владимира Галактионовича называли часто совестью русского народа. Незачем себя обманывать: народ его не знал, не знает и, вероятно, не скоро будет знать. Короленко весь целиком принадлежал русской демократической интеллигенции, тому, что в отчетах Государственных дум имело общее название «левого сектора». В былые, далекие, давно минувшие времена — несколько лет тому назад — «левый сектор» составлял девять десятых образованной России. Здесь имя Короленко стояло на огромной, недосягаемой высоте.
Этот человек, так справедливо считавшийся символом гражданской чести и литературного достоинства, не был, разумеется, политическим деятелем. Он не состоял ни в какой партии, хотя приближался по взглядам к народным социалистам. В 1917 году некоторые круги Петербурга выдвигали его кандидатуру на пост президента Российской Республики, — ведь и передовая Германия еще совсем недавно лелеяла мысль об аналогичной кандидатуре Герхарда Гауптмана. Может быть, в другой исторической обстановке, «через 200—300 лет», будут возможны такие президенты республик. В наш век Людендорфов, Ллойд Джорджей и Лениных мысль о государстве Короленко способна вызвать усмешку. Так далек был внутренне Владимир Галактионович от всего того, что произошло в мире за последние восемь лет. Великая война с двойной перспективой — Дарданелл и солдатского бунта — его совершенно оглушила; из двух возможностей знаменитой столыпинской дилеммы его нисколько не привлекала ни одна: ему не нужны были ни «великие потрясения» в духе 1918 года, ни «великая Россия» в духе 1914-го. Но, оглушенный событиями, он все-таки повторял — без прежней, впрочем, уверенности — свое страстно любимое «чудесное двустишие»: