Мелочи дня

(Критическая замѣтка о тенденціозныхъ писателяхъ.)
Литература конца пятидесятыхъ и начала шестидесятыхъ годовъ, о которой осталось одно смутное воспоминаніе, идя рядомъ съ соціально-экономическими вопросами о государственныхъ преобразованіяхъ, вносила въ нашу жизнь знанія и теоріи, уже выработанныя европейской наукой и жизнью. Это было первое слово той мысли, которая серьезно стала на практическую почву и, отбросивъ пустую игру въ отвлеченныя и ни къ чему неприложимыя идеи, занялась вопросами насущными. Не только публицистическая статья и критика, но даже романъ и ученая диссертація стали служить интересамъ этой литературы. Добролюбовъ, пользуясь какими нибудь сочиненіями Марко Вовчка, неимѣющими особаго литературнаго значенія, писалъ о крестьянской реформѣ именно съ той стороны, съ которой необходимо было указать и очеловѣчить этотъ вопросъ; онъ писалъ о темномъ царствѣ Островскаго, чтобы указать обществу его повальную болѣзнь вѣками сложившагося самодурства; писалъ біографію Роберта Оуэна, чтобы показать исходы новаго экономическаго пути; онъ писалъ статью о Кавурѣ, объясняя разныя политическія уловки и шашни. Такимъ образомъ не было статьи, которая бы не имѣла въ виду того или другого общественнаго явленія и не стремилась бы осмыслить это явленіе въ глазахъ общества. Тугъ была задача самой жизни, ея настоящаго и будущаго, тутъ были ясно-обдуманныя цѣли, къ которымъ шли мыслящіе люди, стоявшіе во главѣ этой умственной дѣятельности.
И общество, предчувствовавшее наступающій экономическій переворотъ, инстинктивно угадывало силу влекущей его впередъ литературы и чутко прислушивалось къ каждому ея новому слову. Оно понимало, что пришло время выйдти изъ пассивнаго созерцанія безпечальныхъ грезъ и призраковъ и стать прямо на землю, гдѣ должна была начаться не безпечальная, но за то и не безплодная работа. А работы предстояло много, и мелочи дня не могли занимать серьезной мысли, устремленной къ общеевропейскимъ интересамъ. Обыденныя явленія для этой литературы были только поводомъ заговорить о предметахъ болѣе важныхъ. Притомъ для нея были не такъ важны самыя явленія, какъ причины ихъ, какъ факты и знанія, разъясняющія самыя причины; было важно не уродливое и порочное, или случайное и ненормальное, а устраненіе этого уродливаго и случайнаго. Въ этомъ собственно состоитъ задача литературы каждаго образованнаго народа. Но литература послѣднихъ годовъ не имѣетъ и признака чего нибудь подобнаго; это литература одного дня, самого пустого и даромъ прожитаго дня. Ее занимали одни видимыя, случайныя явленія; а выработанныя идеи и теоріи служили небольше какъ прокормомъ, эти идеи и теоріи были для нея только навязанныя и внѣшнія, въ которыхъ она заѣдала чужую мысль и чужія слова. Ей былъ важенъ не общій порядокъ всѣхъ явленій, а одно частное явленіе; она останавливалась надъ нимъ и занималась, напримѣръ, не вопросами молодого поколѣнія, а опредѣленіями слова нигилистъ, судила также этихъ нигилистовъ по однимъ внѣшнимъ, видимымъ признакамъ и даже судила о нихъ по одному явленію какого нибудь Кельсіева. Ее интересовало самое явленіе, но не отношеніе этого явленія къ другимъ окружающимъ его, ей важна была не существенная, внутренняя сторона этого явленія, а видимо-выдающіеся признаки его; по этимъ же признакамъ, съ готовой мѣркой въ рукахъ, она опредѣляла и все остальное. Отсюда каждая статья и каждое произведеніе объясняли свою задачу болѣе или менѣе удачнымъ заглавіемъ; самое же содержаніе было пусто и находилось внѣ всякой задачи. Отсюда же, т. е. по отсутствію содержанія, она ударилась въ тѣ предметы, которые не могли имѣть по отношенію къ дѣлу особеннаго значенія, ударилась въ мелочность и пріобрѣла всѣ качества, которыми обладаетъ преимущественно пустой и безсодержательный фельетонъ. Мелочные интересы или мизерныя цѣли сдѣлали печатное слово рабомъ текущаго дня; болтовня, сплетня и клевета, громкія или жалостный фразы стали непремѣнными его атрибутами. Каждый пишущій заботился о томъ, что занимало публику или читателя, а не о томъ, чѣмъ надо его занять, т. е. на что необходимо обратить его вниманіе. Всякій желалъ, главнымъ образомъ, угодить и быть на виду. Вслѣдствіе этого выискивались сюжеты болѣе раздражающаго или скандальнаго свойства; нахлѣбники этой литературы стремились на перерывъ за новостями, хватали ихъ гдѣ попало, единственно заботясь о бойкой и хлесткой манерѣ выраженія. Для приданія же серьезности этимъ балаганнымъ сюжетамъ обыкновенно привѣшивалась съ боку какая нибудь тенденція, долженствовавшая обозначать въ пишущемъ во-первыхъ, человѣка дѣла, т. е., что его горячность и бойкость происходятъ будто-бы вслѣдствіе его обдуманныхъ и цѣлесообразныхъ стремленій, а во-вторыхъ, человѣка, обладающаго нѣкоторой силой и убѣжденіями. Эти тенденціи, эти павлиныя перья, въ которыя рядилось каждое журнальное произведеніе и даже, пожалуй, каждая въ нихъ строчка, были тоже не больше, какъ хлесткость и бойкость,-- въ нихъ не проводилась извѣстная идея и направленіе, а только хлесталось ему противуположное. И хлесткость эта пошла такъ въ ходъ и получила такія права, что каждый журналъ, каждая газета только и заботились о пріобрѣтеніи самого развязнаго и потѣшнаго шуга. Шуты явились:-- у Хана -- Соловьевъ и Загуляевъ; у Корша -- Незнакомецъ. Произвели-ли и могутъ-ли произвести они для журнала хоть одну дѣльную статью?-- конечно, нѣтъ;-- въ этомъ согласятся сами Корши и Ханы (нельзя не согласиться -- факты очевидны); но и Корши и Ханы все-таки всей пятерней вцѣпились въ нихъ, такъ какъ внѣ этого букета, т. е. внѣ этой хлесткости, бьющей въ носъ публикѣ, нѣтъ, въ сущности, въ задачахъ и цѣляхъ ихъ ровно ничего, чѣмъ бы можно было заинтересовать и привлечь подписчика. Хлесткость пришлась по вкусу самой публикѣ: думать не о чемъ, дѣло выпало у нея изъ рукъ, -- а литературные шуты звѣнятъ и развлекаютъ ее... Публика не только питается новостями, но тутъ передъ ней и скандалъ, и вмѣстѣ съ тѣмъ литература; тутъ она и наслаждается и не отстаетъ отъ вѣка, -- она живетъ и точно будто думая выражаетъ свои симпатіи той или другой партіи. Правъ Кельсіевъ, говоря, въ своемъ Пережитомъ и передуманномъ , что у насъ все замѣтно перемѣнилось, что старики получили опять право голоса, что книжки, хотя и не потеряли совсѣмъ еще довѣрія, но ужь и не считаются авторитетомъ, и что вездѣ и повсюду чувствуется одна только сдержанность и осторожность . Пошли опять въ гору мелкія, тупыя сужденія и страстишки, и всякій, топчась на одномъ мѣстѣ, старался прикинуться ужасно занятымъ. При такомъ повальномъ остолбенѣніи шуты получили полное право гражданства. Мысль въ литературѣ точно замерла, точно никого, ничто и никогда не возбуждало мыслить, и точно въ пережитыхъ явленіяхъ все уже было исчерпано, объяснено и не могло быть ничего для насъ поучительнаго и новаго. Такимъ образомъ глупость сдѣлалась какъ будто предметомъ соревнованія и грошовая популярность -- высшимъ идеаломъ писателя. Самой выдающейся глупостію на этомъ сѣренькомъ фонѣ былъ Незнакомецъ.