Живые встречи (Борис Лазаревский)

В шикарном кабинете Метрополя шел банкет по случаю открытия в Киеве новой газеты. Задания нового печатного органа были очень неясны, и оттого группа будущих сотрудников, собравшаяся объединяться , была довольно пестрой. По левую руку от редактора, сильно напоминавшего длинноволосого галицийского раввина, сидели тузы от литературной части -- Ратгауз, Каменский, Плещеев, Краснопольская, Колышко, и тут же я увидел Б. А. Лазаревского. Он был одет в мундир морского офицера; мундир сидел на нем как на полковом докторе: мешком вперед. Его добродушные хохлацкие усы, уже заплетенные слегка белыми нитями, свешивались над тарелкой, над салатом, который он под шумок рассматривал прежде чем отведать. Было пьяно и шумно, но прилично -- литераторы никогда не выходят из границ приличия в присутствии женщин. А здесь помимо Краснопольской, блиставшей простотой обращения и новым шелковым платьем, были еще две барышни -- переписчицы. Они сидели рядом, робко ежась и не зная куда девать руки; маленькая Анечка впилась глазами в Каменского, задыхаясь от мысли, что это тот самый, Марья Антоновна все пыталась повнимательнее рассмотреть Лазаревского, да так и не осмелилась.
Банкет был в самом разгаре: официанты снимали с окна одну за другой приветливые запрещенный бутылки. Пел стихи под гитару де Лазари, рассказывал сценки из еврейского быта Иван Руденков, также почему-то попавший в сотрудники. И уже почали с концов стола раздаваться самоуверенные твердые голоса:
-- Наша газета!
-- Мы должны показать провинциалам, что значит столичная печать!
Официанты внесли кофе.
Анечка и Марья Антоновна встали и перешли к дивану. Я посмотрел на них пьяными неверными глазами, и сейчас, в мужском обществе, нетрезвом, но благодаря им прилично-шумном, какими милыми показались их простые лица. О! -- они не знают кулис и терний литературы, они не научились -- и не научатся, Бог даст, отличать писателя-творца от писателя-человека, и, кто знает, быть может, один из ярких вечеров их жизни подарила им судьба сегодня. От стола поднялся Лазаревский и подошел к ним с, той подкупающей простодушной легкостью, улыбкой, с какой, быть может, он один из писателей и умеет подойти к женщине?