М. Н. Альбов

Кончина М.Н. Альбова заставила перечитать его полузабытые повести, а чтение заставило забывших с изумлением увидеть, как много ему обязана происхождением и тоном своим литература девяностых годов, насколько он в ней -- предок .
Да, предок, последний из предков. Последний из той великой школы, которую родила гоголевская Шинель , и первым криком которой были Бедные люди Достоевского. Имя Достоевского -- порог, через который надо непременно переступить всякому, кто хочет говорить об Альбове. Его считают учеником Достоевского, подражателем и продолжателем. Доля справедливости в этом счете есть, и даже немалая, но все же он дает далеко не полную справедливость. Достоевский -- громадная, вездесущая фигура семидесятых годов. Он отразился решительно во всех живых силах тогдашней литературы, за исключением тех немногих, которые, кроме живости душевной, обладали в достаточной степени и рассудочной выдержкой, а потому умели, быть может, даже преднамеренно и не без насилия над собою, застраховаться от стихийных обаяний жестокого таланта и вступали с ним в почтительную, но острую борьбу за властительство дум . Собственно-то говоря, значит, и в них тоже отразилась -- только перевернутым, отрицательным отражением. Конечно, Альбов не только отгораживал себя от влияний и отражений Достоевского с тою энергией, как сделали это, например, Михайловский, Глеб Успенский и Короленко, но в своих начинаниях даже прямо стремился примкнуть к школе великого сердцеведа или, вернее, открыть собою его школу. День итога с подзаголовком Психиатрический этюд даже посвящен им великой тени Достоевского -- самостоятельность для левого начинающего писателя весьма примечательная и, пожалуй, довольно вызывающая по тогдашнему отношению левой печати к автору Бесов , Братьев Карамазовых и оратору Пушкинского праздника. И не только это посвящение, но и внешнее сходство литературных приемов так выразительно говорило о наследственности от Достоевского, что на Альбове, собственно говоря, повторилась, хотя и в меньших размерах, та же история, что при первом дебюте Достоевского. Новый Гоголь явился! -- восклицали тогда литераторы,-- и были не правы, потому что явился совсем не новый Гоголь, а еще неведомый избранник , который у Гоголя взял только запевки, а песня от него зазвучала совсем иная. Дождались Достоевского слева! -- говорила публика об Альбове после Дня итога и была не права, потому что Альбов использовал небольшой арсенал внешних приемов, которыми одарил его юношеский восторг пред Достоевским, очень скоро, а тогда обнаружилась из-под чужой маски собственная добродушно-унылая физиономия молодого реалиста, в которой, если уж искать было литературной наследственности, то никак не от жестокого таланта . Именно вот элемента жестокости -то, страдающего мучительства и не нашлось в таланте Альбова ни капельки. Если мы вглядимся даже в те работы его, где он разводит достоевщину , как тогда выражались, еще на всех парах, то и в них замечательно сквозит одна подробность. Поклонялся и желал сознательно подражать Альбов Достоевскому послессылочному,-- глубинному автору Преступления и наказания , Идиота , Карамазовых и т.д., а слагалось у него удачно и само лилось из под пера подражание Достоевскому доссылочному, автору Бедных людей , Двойника и -- самое позднее -- Достоевскому Униженных и оскорбленных и Записок из подполья . Словом, по душе и характеру таланта Альбо-ва оказались подходящими лишь тот творческий период и те произведения, в которых Достоевский еще не развертывал в полной силе жестоких средств своего таланта и умел творить без нарочного мучительства или, по крайней мере, с мучительством малым, к тому же смягченным, скрашенным и затененным еще не изжитою сантиментальностью ( Униженные и оскорбленные ).