Памяти Болеслава Пруса

Столько смертей, что, того гляди, траур в привычку войдет и сам не заметишь, как из писателя обратишься в плакальщицу...
Этому я охотно верю и рад отдать справедливость. Но думаю, что слова надо быть поляком следует еще немножко сузить в более тесную специализацию: надо быть не только поляком, но и поляком шляхтичем, со старинным историческим идеалом аристократической республики, с мировоззрением, выработанным панско-католическою культурою, с рыцарскою грезою XVII века... Новой демократической Польше, Польше холопа-землероба, мещанина, рабочего и еврея, нечего делать с Трилогией Сенкевича. Каким красноречием ни одень его блестящий талант какого-нибудь Ерему Вишневецкого, не пленит Ерема век Червоне его Штандара ...
А колер йего есть червоны,
Бо на ним роботникув крев...
Думаю, что иная судьба ждет Болеслава Пруса. Нет сомнения, что исполинский прогресс польской демократии обогнал и его. Но это лишь тот обгон, который испытал у нас... ну, хотя бы Тургенев, когда думал Новью дать передовую вещь, которая стала бы в челе молодого политического движения, ан, она уже отстала и от хвоста... Это обгон на одной и той же дороге молодыми, сильными, свежими ходоками пешеходов старых, слабеющих, усталых. Но дорога-то у тех и других одна -- и Болеслав Прус как стал на нее в молодости, так и шел по ней прямиком, не сбивался на проселки и боковые тропинки. Демократом-народником двинулся он в путь свой, демократом-народником и лег он в могилу, когда она путь перегородила...
Тем более что вскоре коротенький тост, предложенный распорядителем обеда, объяснил мне и эту тайну. Соседа моего звали паном Александром Гловацким. Имя и фамилия опять-таки ровно ничего не сказали мне, я не слыхал их прежде. Однако по дружному, не шумному, но необыкновенно подчеркнуто сердечному отклику всего стола на этот тост я мог понять, что сосед мой -- человек и любимый, и уважаемый, и действительно играющий заметную роль в данном кругу.
После обеда я отозвал в сторону публициста Людовика Страшевича и спросил его: