Памяти Полонского (В день похорон)

Скончался Полонский. Немного найдется грамотных людей на Руси, для кого бы весть эта оказалась темным словом, ничего не говорящим мысли и чувству. Поэт четырех поколений, кому не был он знаком с детства? Кому из нас на заре нашей грамотности не рассказал он через Паульсона или Ушинского о том, как ночью в колыбель младенца месяц луч свой заронил , о том, как камни пустыни грянули аминь в ответ на вещее слово Бэды-проповедника о Боге, распятом за наши грехи? Кто из нас в юности не грустил и не смеялся до слез над похождениями Кузнечика-музыканта ? А неграмотная Русь, хоть и не дошло до нее имя Полонского, все же распевает в медвежьих углах своих:
В одной знакомой улице
Я вспомню старый дом,
С высокой, темной лестницей,
С завешенным окном...
Либо поет про русую головку, мелькающую в тени за окном; либо -- про костер цыганки, что в тумане светит, искры гаснут на лету...
Ушел из мира сей остальной из стаи славной!.. Смерть Полонского вызывает не острую, жгучую скорбь с ропотом на судьбу, порвавшую нить жизни талантливого человека,-- жизнь поэта была долга, обильна трудом и плодоносна; закрывая глаза, он с чувством глубокого удовлетворения нравственного мог сказать о себе, что свершил в пределе земном все земное .
Якова Петровича причисляли к лику парнасцев русской поэзии. Когда надо было укорить последнюю за внедрившуюся в нее тенденцию и гражданскую скорбь , -- в числе других жрецов чистой поэзии -- выставлялось имя Полонского -- выставлялось почетно, на одном из первых мест. Майков, Полонский и Фет лет тридцать подряд провозглашались как бы знаменоносцами искусства для искусства . На пятидесятилетнем юбилее Полонского Майков торжественно провозгласил
тост примерный
За поэтический, наш верный,
Наш добрый тройственный союз!
Однако, я смею думать, что в союзе этом Я.П. Полонский, особенно в позднейший период жизни, после 60-х годов, состоял членом скорее по равенству лет, по дружбе юности, по воспоминаниям вместе пережитого романтизма тридцатых и сороковых годов, чем по наклонностям своей музы. Уступая в песнях своих Майкову изяществом формы, Фету роскошью образов, он, бесспорно, превосходил обоих глубокою человечностью своей поэзии, близостью ее к миру сему. Нет, он не парнасец -- он наш, кость от кости и плоть от плоти нашей, с людьми жил, людское творил и о людском говорил. Он певец не чистого , но чистоплотного искусства; его вдохновения не касались грязи земной, но не брезговали ею, не надмевались с олимпийской высоты над бедными и скорбными детьми Прометея. Полонский любил русское общество, страдал и радовался с ним, переживал все его настроения и отзывался на них как чуткое эхо...