Павел Васильевич Шейн

К концу века смерть с особым усердием выбирает из строя живых тех людей века, которые были для него особенно характерны. XIX век был веком националистических возрождений, народничества по преимуществу. Я не знаю, передаст ли XX век XXI народнические заветы, идеалы, убеждения хотя бы в треть той огромной целости, с какою господствовали они в наше время. История неумолима. Легко, быть может, что, сто лет спустя, и мы, русские, с необычайною нашею способностью усвоения соседних культур, будем стоять у того же исторического предела, по которому прошли теперь государства Запада. Народ исчезает, как народ, и остается платежно-государственная масса.
Ударил час. Пора им, братья!
Иные люди в мир идут,
Иные взгляды и понятья
Они с собою принесут...
Как ее любили, эту старую романтическую Русь, ее немногие, дожившие до нашего времени паладины! Взять хотя бы того же Тертая Филиппова, который зрил едва ли не полубога в В.В. Андрееве, ибо этот последний возымел счастливую идею вдохнуть утраченную жизнь в народные инструменты, о коих мы знали более лишь, как о курьезе, из былин и сказок.
Взять П. В. Шейна...
Я его очень мало знал. Я встретился с ним дважды у покойного ЯП. Полонского, в знаменитой квартире покойного поэта на углу Бассейной и Знаменской. Высь поднебесная. Во втором часу ночи сходили мы с Шейном по бесконечной лестнице; он - хромой, еле движущийся, - опирается на меня. Говорим о песне народной, о сохранении в песне старого языческого обряда... Я повторяю Шейну наизусть два-три отрывка из вариантов, которых нет у Киреевского, - к песням о 12-м годе: Проторена путь-дорожка от Можая до Москвы и т.д.
И старик вдруг воскресает, забывает о костылях, о хворобе.
-- Где вы записали?
-- Под Москвою, в Царицыне, от волоколамок, которые нанимаются снимать малину... Царицыно ведь все малинничает.
-- Голубчик, дайте мне эти варианты.