Победоносцев как человек и как государственный деятель

Победоносцев.
Написать эти тринадцать букв, сливающихся в сочетание, столь роковое и несчастное для русского народа, очень легко... Но -- дальше-то что же?
Когда я взялся сделать характеристику г. Победоносцева в его политической, общественной и литературной деятельности, задача представлялась мне весьма простою. Настолько же, если, пожалуй, еще не проще, как описать гранит Александровской колонны или гранитные тумбы-решетки в саду при Зимнем дворце -- этот верх безвкусия и раззолоченной аляповатости, оплаченных миллионами рублей. С именем г. Победоносцева в воображении русского человека сливается представление такой определенности, прямолинейности, жестокой, именно гранитной устойчивости, что -- казалось бы -- с этим наглядным и осязательным, недвижным материалом -- труды не велики и возня недолгая: наставил фотографический аппарат -- хлоп -- и снимок готов. Но тут-то и начинает Победоносцев озадачивать своего изобразителя. Проявляешь негатив, а на нем -- вместо ожидаемой прямолинейно-гранитной фигуры -- ничего. Ну как есть ничего! Пустое пространство, даже без мутных пятен, какие получают спириты, фотографируя материализованные призраки. И так-то -- не раз, не два, а постоянно, с различных сторон и при всевозможном освещении. Эта загадочная неуловимость в сочетании с наглядною, казалось бы, простотою насмешливо недающихся форм производит в конце концов впечатление почти суеверное. Точно под вашим аппаратом стоял не благочестивый обер-прокурор Святейшего Синода, отставной de jure {По праву (лат.).}, но доныне, так сказать, архи-прото-обер-прокурорствующий facto {Фактически (лат.).}, а какой-либо, не к ночи будь сказано, нечистый дух, вроде домового или лешего. И того и другого любая деревенская баба изъяснит вам весьма красноречиво и живописно в массе анекдотов, легенд и сказок, очень характерных и, казалось бы, вполне определительных. Но -- когда вы спрашиваете бабу: А каков он, леший? -- она, понятное дело, становится в тупик и отвечает вам невразумительным лепетом: Повыше леса стоячего, пониже облака ходячего , Одна ноздря, а спины нет , Леший -- он к себе девок уводит . Нельзя не сознаться с печальною откровенностью, что суждение русской публики о г. Победоносцеве, управляемое больше инстинктом, чем знанием, в значительной степени сводится к подобной же фантастике. Как в домовом и лешем для бабы, так в г. Победоносцеве -- для публики -- нет лица. Есть миф, который, чтобы быть воплощенным, требует фантазии и творчества художников, а средства точного знания и механического воспроизведения над ним покуда безвластны. Поэт, живописец, скульптор, музыкант могут вообразить и изобразить лешего -- до впечатлений, почти подобных реальности. Но аппарат фотографа, направленный на лешего по указанию какой-либо галлюцинирующей бабы, воспроизведет только деревья и кусты, среди которых ей чудится леший. Так и биография Победоносцева дает разочарованному в ожиданиях русскому обществу совсем не самого Победоносцева, но лишь пассивную обстановку, среди которой жил и действовал Победоносцев. Сам же Победоносцев,-- эта нелепая галлюцинация, этот дикий кошмар русской истории,-- из нее исчезает. Иван Антонович Расплюев уверял полицейского надзирателя, что: Я... я так, я без фамилии . Константин Петрович Победоносцев мог бы с еще большим правом утверждать, что он без биографии . Расплюев божился, что у него вместо фамилии -- так . Константин Петрович Победоносцев может хоть присягу принять, что у него вместо биографии послужной список. В своей библиотеке я нашел не менее двадцати книг, повторяющих имя Победоносцева с проклятиями или лестью, но, в конце концов, ни проклятиями, ни лестью фантом не перерабатывается в фигуру, и, прочитав о Победоносцеве двадцать книг, я знаю о нем положительно только то, что говорит Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона , и для чего не стоило перелистывать двадцать книг.