Повесть о великой разрухе

Ф.М. Достоевский назвал Петербург самым умышленным и самым фантастическим городом в мире. Казалось бы, умышленность и фантастичность начала противоположные и одно другое почти что исключающие. Однако это так. Петербург умудряется соединить их в себе, и никогда еще верность обоих определений не обозначалась так ярко, как в настоящем плачевном состоянии нашей отставной столицы.
Петербург никогда не развивался естественно, сам собою, как другие великие города Европы -- Париж, Рим, Константинополь, Москва. Его рост определялся всегда в порядке именно умысла -- приказом верховной власти, и, может быть, ни в одной столице эпохи процветания не связаны теснее и непременнее с личными симпатиями, а отсюда и с собственными именами глав государства. Как возник град Петров , наперекор стихиям, из тьмы лесов, из топи блат , упрямым умыслом и непреклонною волею крутого монарха, так и наслоялся он затем, пласт за пластом,-- Петербург Екатерининский, Петербург Александровский, Петербург Николаевский и т.д. Петр звал его своим парадизом ; это значение царского парадиза -- рая самодержавной династии -- втайне осталось за ним навсегда. Помимо своего быстро приобретенного и упроченного всероссийского веса и смысла Петербург был еще в высшей степени вотчиною Романовых. Они даже и именем-то его играли по своей государевой, господарской воле, как которому из них больше нравилось. Родился он на свет голландцем Санкт-Питербурхом, воспитывался и вырос немцем Санкт-Петербургом, потом Санкт от него отвалилось и стал он просто Петербург, поэты и витии величали его Петрополем, народ -- Питером, а Николай II ославянил его в Петроград. Это имя, вероятно, удержится за ним надолго, даже в условиях всесокрушающей советской власти, потому что все-таки не настолько уже глупо коммунистическое правительство, чтобы внять требованиям некоторых фанатиков, настаивающих на превращении Петрограда в Ленинград.
К слову заметить, подобные революционные переименования, за которые большевики четыре года тому назад, с легкой руки Луначарского, сильно ухватились было как за орудие пропаганды, теперь уже вышли из моды. Практика показала, что новые названия урочищ и улиц не имеют никакого успеха и не прививаются населению. Не думаю, чтобы из 10 000 петербуржцев хоть один послушался приказа поверить, будто Невский уже не есть Невский, но улица 25 октября, что Владимирская есть проспект какого-то там Нахимсона, Миллионная -- улица Халтурина и т.д. Я, например, почти каждый день бывал по делам на Литейной, которая тоже посвящена большевиками памяти кого-то из своих славных мертвецов , но -- кому именно, так вот и не могу вспомнить: не имелось надобности знать. Даже в советских официальных учреждениях случалось слышать: