"Симфония" и "Филармония"

До 1881 года музыка в Москве развивалась под диктатурою консерватории. Она, благодаря громадному артистическому и административному таланту Н.Г. Рубинштейна, была слита с Русским музыкальным обществом как бы в одно целое с таким прочным авторитетом, что можно сказать: до смерти Николая Григорьевича в московской музыке ничто же бысть еже бысть . Диктатура эта, несомненно, принесла Москве огромную пользу, воспитав значительную часть публики в изящном и широком романтическом эклектизме, который был натурою Рубинштейна. Но нельзя не признать, что почти за два десятилетия своей бессменной деятельности диктатура консерватории и Симфонии также и поднадоела Москве. Последние годы жизни Н.Г. Рубинштейна протекли не в прежней безмятежной властности. Он стал часто встречать оппозицию и в живой деятельности, и в печати. Так как московская пресса не желала с ним ссориться, то атака на Николая Григорьевича повелась через Петербург, Новое время и Стасова. Владимир Васильевич вел на московского музыкального диктатора поход со всею необузданною страстностью, на какую только способен был сей бык, которому все цвета кажутся красными . Не помню, кто так определял Стасова, - чуть ли не Достоевский, - а хорошо. С особенною яростью Стасов набросился на Рубинштейна за его представительство на Парижской всемирной выставке и тамошние симфонические концерты под его управлением, в которых было мало уделено места новой русской музыке, т.е. петербургской - так слывшей тогда - Могучей кучке : Мусоргский, Бородин, Римский-Корсаков, Ц. Кюи, Лядов. В неистовстве нападения Стасов доходил до такой крайности, что даже отрицал в Николае Григорьевиче таланты пианиста и дирижера!..
Но с папой спорить было рано . Петербургские нападки нисколько не колебали московского положения Николая Григорьевича. Достаточно было ему лишь намекнуть, что, мол, коли так, брошу все и уйду , чтобы всякая оппозиция либо смолкала, либо теряла сил. Вред же она Рубинштейну приносила только тот, что, раздражая, портила его характер, без того слишком властный и вспыльчивый. Он начал чаще зарываться , стал позволять себе грубые деспотические выходки. Мало-помалу они поразогнали от него всех друзей, сохранивших наряду с благоговением к Рубинштейну также и некоторую самостоятельность. Даже с П.И. Чайковским последовало заметное охлаждение. Около Николая Григорьевича сомкнулся круг немногих, беззаветно и слепо преданных поклонников, готовых терпеть от своего идола какое угодно обращение, ибо он есть бог карающий, да многочисленных раболепных льстецов, коих хоть Ванькой зови, да хлебом корми. Все это окружение было достаточно бездарно. Даже из консерватории, любимого Рубинштейнова детища, нестерпимая властность директора вытолкнула много ярких профессорских сил. Из драматического класса ушел М.П. Садовский, из вокального А.Д. Александрова-Кочетова, из фортепианного П.А. Шостаковский. Уходы сопровождались громкими скандалами, выраставшими, через московскую молву и сплетню, в чудовищные легенды. Более чем когда-либо стало очевидно, что Рубинштейн в своей музыкальной диктатуре безнадежно одинок и с его смертью или падением все его двадцатилетнее строительство должно рухнуть и пойти прахом, за неимением авторитетных и талантливых преемников.