Верди

Vittorio Emmanuele Re d'ltalia {Виктор Эммануил, король Италии (ит.).}.
Если вы сложите начальные буквы этих пяти слов, получится фамилия Verdi. Смешно сказать! Это странное совпадение сыграло немалую роль в карьере знаменитого композитора и значительно содействовало его популярности.
Известность имени Верди, как акростиха имени и титула Виктора Эммануила, создалась, конечно, в последние годы австрийского полонения, когда акростих этот звучал девизом для лучшей части итальянского общества, мечтавшей видеть Италию объединенною, свободною, национальною, под конституционною властью Савойской династии. Выражение каких бы то ни было симпатий к Савойскому дому было строго запрещено австрийцами, владычествовавшими на Аппенинском севере. Имя Виктора Эммануила было изгнано из газет; произносить его вслух с сочувствием стало политическим преступлением. Тогда неистощимый юмор итальянского народа зло посмеялся над цензурою притеснителей, переделав имя молодого, но уже известного и любимого композитора Верди в политическую шараду, хорошо понятную всем патриотам, но темную для чужеземцев-тедесков.
Вопль Ewiva! Viva Verdi! { Да здравствует! Слава Верди! (ит.)} раздавался на всех гуляньях, собраниях, в театрах и т.д. Австрийцы только изумлялись музыкальному фанатизму, внезапно обуявшему итальянцев, и энергии их симпатий к вновь восходящей звезде оперного творчества. У музыки Верди, конечно, немало поклонников и между немцами. Поэтому, рассказывают старики очевидцы, нередко случалось, что, увлеченные общим энтузиазмом, австрийские офицеры тоже присоединялись к непостижимым для них овациям и от души кричали:
-- Viva Verdi!
И, конечно, имели затем довольно глупые лица, не понимая, что заставляет живую итальянскую толпу хохотать им в глаза, иронически аплодировать и требовать:
-- Еще! Еще!..
С годами криков Viva Verdi! знаменитый композитор дождался уже и за свой собственный счет, без всяких шарад, анаграмм и акростихов. Я жил в Милане зимою в сезон постановки Отелло (1887). Не знаю, увижу ли я когда-либо еще раз подобное торжество в области искусства. Это был не театральный успех -- это было чествование национального героя, взрыв национальной гордости. В течение целой недели Милан был неузнаваем: его биржевая и торговая жизнь, бойкая, интересная, его неугомонное политиканство -- сразу потускли. Только и слышно было на всех перекрестках: Верди, Верди, Верди... Каждая репетиция Отелло становилась событием, моментально оглашаясь по городу: