Встреча

Далеко, далеко за морем в Английской земле жил рабби Моше Монтефиоре. Был он великаном во Израиле, и имя его гремело от одного конца мира до другого. Состоял он главным министром и первым советником английской королевы, и перед ним падали ниц самые важные князья и графы. Даже короли и вельможи чужих стран воздавали ему великие почести.
Обладал Монтефиоре несметными богатствами. Он имел множество колодцев живого серебра , из которых его слуги день и ночь черпали ведрами, а колодцы оставались полными до краев. А живое серебро , как известно, дороже обыкновенного; некоторые говорят -- даже дороже золота. Можно себе поэтому представить, как велико было богатство Монтефиоре! Жил он в роскошном дворце, украшенном золотом, серебром и драгоценными камнями, имел сотни слуг и выезжал не иначе, как в золотой карете, запряженной восьмеркой лучших лошадей цугом, а впереди бежали скороходы и кричали: Дайте дорогу властелину Монтефиоре!
Однако великой славы своей достиг Монтефиоре не властью и богатством, а благими делами на пользу еврейского народа. Если где-то, хотя бы на краю света, на евреев обрушивалась беда, происходило, Б-же упаси, избиение, выдвигался против них навет, гонение или иное преследование, он тотчас ополчался, как лев, в защиту своего народа, бежал к королеве, падал к ее ногам и молил о защите; ездил к королям чужих стран, хлопотал, сыпал червонцами и не успокаивался, пока не отводил меча от головы Израиля. Вместе с этим отличался он большой благотворительностью: строил синагоги, ешивы и богадельни, содержал на свой счет тысячи евреев, изучающих Тору, целые еврейские общины, кормил бедных, поддерживал падающих, утирал слезы вдов и сирот. При всем том был он очень набожен, ни в чем не отступал от закона, строго выполнял все постановления и обряды.
Но так как в мире полного совершенства нет, то кое-чего недоставало и Монтефиоре. Недоставало учености... Не был он, Б-же упаси, неучем, невеждой. Напротив! Прекрасно понимал Талмуд, каждый день проходил установленное число страниц. И не так себе, а со всеми толкованиями и пояснениями. Но... в его учении не было тонкости и остроты, недоставало глубины и полета... И он сам понимал это и огорчался ограниченностью разуменья своего.