Homo

Недавно один мой знакомый, захворав, строго наказал родственникам: -- Если я умру, то велите газетчику, чтобы он носил мне газеты на кладбище. Пусть носит и вечерние, а то, хоть и вечером, но едва ли меня пустят на Невский. Время такое, что я не могу без известий.
Да, время такое -- удивительное время, когда сама смерть страшна лишь, как прекращение подписки на газету. Что делается! Что делается на свете!
Давно ли был тот необыкновенный день, когда человек впервые полетел на крыльях -- и, затаив дыхание, с восторгом, со слезами, с трепетом смотрели на него оставшиеся на земле. Летит человек! Летит! Верить не хотели; и те, кто сам не видел, расспрашивали у видевших, правда ли, и как это происходит, и высоко ли поднимается, и похож ли на птицу... на орла, например? Да, правда; да, высоко поднимается, едва глазом видно; да, похож на птицу и скоро пожалуй будет занесен в орнитологию, как homo volans. Недавно только homo sapiens, теперь уже и volans -- однако, как поднимается в цене старый homo!
Тысячи тысяч лет неистово завидовал человек птицам, тысячи лет, бескрылый стоял на берегу голубой бездны, откуда светит солнце, и безнадежно, как проклятый, мечтал о неизведанных просторах. Это не была мечта одного или двух, это не был романтический порыв нескольких -- это была мечта всего человечества, категорическое требование его венценосного духа. Стоящий во главе всего звериного рода, самый сильный, самый смелый, самый добрый и самый злой, самый великодушный и самый хищный, первый в лесу и первый на море -- мог ли человек успокоиться, пока не станет шефом и всяких крылатых армий, начиная с орла и кончая мотыльком? Иначе его мог оскорбить безнаказанно всякий воробей.
И вот он -- полетел. Это был недавно, почти на днях, и все мы помним и чувство гордости нашей и большого страха, огромного беспокойства и тревоги: ведь такой маленький, такой хлипкий и почти что жалкий оказался homo volans среди воздушных бездн, видимой границей которых являются светочи отдалённейших Звёзд. Каждый летящий шел как бы на смерть; так все это и знали, так и смотрели в его зачарованное лицо, когда среди европейских толп проходил он к своему аппарату и кланялся: Ave, Caesar, morituri te salutant! И ободранный уличный мальчишка, для которого его цезарской ложей служила верхушка забора, тоже рукоплескал обреченному: частичка народа, он знал, чья повелительная воля погнала человека на эту новую арену.