Из воспоминаний о Ф. И. Буслаеве
Наши воспоминанія о Ѳ. И. Буслаевѣ относятся только къ его послѣднимъ годамъ, начиная съ 1880-го. Тогда для него начиналась новая пора -- время отдыха отъ научной и профессорской работы. Въ 1881 году онъ вышелъ въ отставку; въ университетѣ больше не читалъ лекцій, и заканчивалъ свой ученый подвигъ -- книгу о Лицевомъ Апокалипсисѣ . Позади него оставалось поприще, пройденное имъ съ великимъ успѣхомъ. Передъ нимъ открывалась старость, и для него,-- какъ для человѣка здороваго и бодраго, много работавшаго и сберегшаго силы для духовныхъ радостей жизни,-- старость ясная, счастливая. Назначеніе его было выполнено, но и затѣмъ обаяніе его имени не уменьшалось, а только видоизмѣнилось съ теченіемъ времени, и совсѣмъ превратиться не могло никогда. На первыхъ порахъ, оно поддерживалось даже всею внѣшнею обстановкою жизни Буслаева.
Ѳедоръ Ивановичъ жилъ тогда у Спаса-на-Пескахъ, въ Каретномъ-ряду, и нанималъ квартиру на самомъ верху какого-то высокаго дома очень старинной постройки. Уже самый входъ къ нему, черезъ обширныя сѣни, по широкой деревянной лѣстницѣ съ поворотами, затѣмъ видъ изъ оконъ вдаль надъ большимъ садомъ и, наконецъ, размѣры комнатъ, небольшихъ и невысокихъ, но просторныхъ и свѣтлыхъ,-- всѣ эти случайныя внѣшнія условія вызывали представленіе чего-то мирнаго, цѣльнаго, законченнаго. Кабинетъ Ѳед. Ив. производилъ такое же впечатлѣніе. Простой шкафъ со стеклами, гдѣ хранились рѣдкіе экземпляры, рукописные и старопечатные; столъ изъ свѣтлаго дерева на рѣзныхъ ножкахъ во вкусѣ Возрожденія; старомодное покойное кресло; конторка; обыкновенный письменный, небольшой очень столъ съ немногими, необходимыми на немъ предметами; а по стѣнамъ -- гравированные портреты и сувениры итальянскихъ путешествій -- ярко-голубые виды Неаполя,-- все носило печать уютности, порядка и вкуса, все говорило о внутренней гармоніи и тишинѣ, о томъ душевномъ равновѣсіи, которое при изяществѣ натуры достигается долголѣтнимъ и систематическимъ трудомъ въ области мысли. Эта внутренняя гармонія отражалась на самыхъ простыхъ, обыденныхъ вещахъ. Все обыкновенное и скромное казалось красиво и у мѣста, потому что все въ этой жизни, казалось, уже выяснилось и установилось. Притомъ все такъ непохоже было на новое, модное, что мысль невольно уносилась далеко отъ настоящей минуты. Даже веселыя, яркія акварели Неаполя такъ же мало походили на нынѣшнюю дѣйствительность, какъ мало похожи потемнѣлые кожаные переплеты старинныхъ изданій на яркія обложки новыхъ книгъ и журналовъ. А если вы припоминали, что дѣятельность въ этихъ комнатахъ направлена была на старину, на народный эпосъ, углублялась въ символику нашей древней иконописи или западнаго средневѣкового искусства, то вамъ еще больше казалось, что жизнь, здѣсь протекающая, далека отъ всего того, что волнуетъ болѣе молодые умы: казалось, здѣсь все мирно и ясно оттого, что мысль вся только въ отвлеченномъ, только въ прошломъ... Но это казалось только; казалось, и недолго, людямъ предубѣжденнымъ. Здѣсь была жизнь спокойная, достойная, но жизнь, т.-е. движеніе впередъ, а не застой. Не было суеты, но и скуки не было. Въ этомъ вы убѣждались послѣ даже поверхностнаго знакомства съ хозяиномъ.