Дело Е. И. Кедрина

Господа судьи! Я должен выставить пред вами то взаимное принципиальное непонимание, которое существует между мной и моим противником. Не знаю, как это вышло, но только между нашими воззрениями на это дело образовалось такое же расстояние, как между теми временами, когда еще в миргородском поветовом суде судились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем за оскорбление словом гусак - и той эпохой, когда суд формальный был заменен судом совести, когда в России появились гласность, городское общественное самоуправление и прочие прогрессивные порядки, которых, должно быть, мы до сих пор не понимаем, потому что неудержимо возвращаемся к старому взгляду на вещи.
Действительно, посмотрите, как ставит это дело обвинитель? После легкой справки о думских интересах и о том, что жалобщики защищаются как общественные деятели, обвинитель, затем, весьма быстро понижает тон, переходит к личным счетам и к разбору взаимных несогласий между сторонами. Да и в самой жалобе чувствуется как бы добродушная досада, что такие хорошие люди между собой поссорились... И вот это-то именно миролюбие низводит все дело на степень мелкого, частного спора.
А между тем как только мы дотронемся до фактов дела, то открывается нечто, совершенно несообразное с такой идиллией. Оказывается, что Кедрин и его противники действительно столкнулись не как частные лица, а как служебные органы и того же общественного учреждения; что гласный Кедрин, по долгу присяги, указывал Думе на признаки служебного злоупотребления в миллионном городском подряде, но Дума в ответ на горячие доводы своего члена не сказала ни да , ни нет , - не опровергла заявителя и не оградила тех, кто мог быть заподозрен, т. е. не прибегла к судебной власти для разъяснения этого прискорбного и темного случая, пятнавшего всю ее коллективную деятельность, оставила всю эту загадку в неприкосновенном виде и предоставила противникам, буде они того пожелают, судиться в окружном суде... за обиду! И, конечно, все дело получило фальшивое направление