Дело мировых судей Лагофета и Евского

Господа присяжные заседатели! В настоящем деле, касающемся преступлений по должности, я чувствую себя гораздо более в роли переводчика, чем в роли защитника, так как служебный мир имеет свое наречие и свои понятия, не всегда доступные для публики, На службе, кроме жизни и дела, существуют еще бесчисленные статьи нашего законодательства, которые на языке официальном заменяют не только отдельные слова и понятия, но иногда и целый ряд причин и доводов. Поэтому, когда в ответ на какое-нибудь наше ходатайство мы получаем бумагу, в которой говорится, что на основании таких-то статей состоялось известное определение, то самые цифры статей, подобно вставке на турецком языке, проглатывают для нас самую интересную часть текста; нам всегда бывает чрезвычайно любопытно знать, что именно в тех статьях написано, и всегда кажется, будто они не совсем приходятся к нашему случаю. Поэтому, следует признать, что правда статейная, бумажная, юридическая есть одна правда, а правда живая, правда человеческая - другая. И, следовательно, когда на суд граждан передается обвинение исключительно формальное и доступное только для юристов, тогда нужно попробовать вдохнуть в него жизнь с точки зрения общечеловеческой справедливости, и если за всем тем оно останется мертвым, то следует отбросить его как праздное измышление канцелярской философии.
Мировые судьи Лагофет и Евский не имеют самого простого преимущества подсудимых - понимать, по крайней мере, за что они преследуются. Их обвиняют в превышении власти . Это слово, взятое из юридического лексикона, ровно ничего не говорит воображению. Таких же фактов со стороны Лагофета и Евского, которые бы соответствовали обыкновенному понятию о вине, вовсе не приводится. Даже в тех местах сенатского указа, где наконец излагаются совершенные Лагофетом и Евским преступления, для ясности, в скобках, поставлены статьи закона. Не будь этих цифр, Сенату было бы очень трудно выразить саму идею предания суду, потому что никакое сочетание слов не дает возможности описать, что собственно предосудительное сделано подсудимыми. Поневоле приходится быть истолкователем основной мысли указа, заслоненной юридической терминологией. Скучно излагать перед вами гражданское дело и вдаваться в подробности гражданского процесса. Все это вам чуждо и неинтересно, но в настоящем деле нам необходимо вести такую небывалую беседу. Вы, быть может, первые и даже, наверно, первые русские присяжные, которым приходится проверять, правильно ли решено судьями гражданское дело, соблюдены ли кассационные решения и различные процессуальные формы, и - странно сказать - к этим исключительным задачам сводятся ваши обязанности в отношении Лагофета и Евского. Нечего делать - разберемся. Вы помните, что для госпожи Можневской было тяжкое время, когда в канцелярии господина Аладьина затерялось духовное завещание ее мужа, которым он отказал ей в собственность свое имение, а племяннице своей, Ильинской, 10 тысяч рублей. Воля покойного была известна всему околотку, само завещание показывалось в подлиннике всем местным властям, и вдруг - оно исчезло. Потеряны ли с ним и права? Неужели это возможно? Неужели нет закона, который бы мог изгладить ужасные последствия бессмысленной случайности? Можно ли себе представить у дверей гражданского суда просителя более правого, чем тот, который в таких горестных обстоятельствах ищет судебной охраны и защиты? Все мы с половины нашей жизни начинаем работать и копить достаток для любимых и близких. Но к чему тогда гражданский строй и охранение накопленного имущества, если тот акт, в котором я, наконец, объявлю, для кого я берег и работал, если этот акт не будет спасен судом в критическую минуту после моей смерти, когда я буду беззащитен и когда каждый слепой случай может сделать бесплодными все труды моей жизни? Нет! В каждом суде должно быть естественно стремление охранить и спасти истинную, известную ему, волю умершего. Понятно, что госпожа Можневская должна была встретить законное сочувствие у тех мировых судей, к которым она обратилась. Нужно было только подыскать закон, а такой закон непременно должен был найтись - и вот местные юристы довольно удачно направили госпожу Можневскую к разбирательству мировых судей по ст. 30 Устава гражданского судопроизводства. Эта статья - центральный пункт дела. Прокурор ее читает так: Мировой судья может принять к своему рассмотрению всякий спор и иск гражданский, если обе стороны согласны . А я изменю ударение и прочту ее так: Мировой судья может принять к своему рассмотрению всякий спор и иск гражданский . Обвинитель ударяет на слове спор , а я на слове всякий . Впоследствии Сенат разъяснил, что спорность дела - действительно существенное условие для применения этой статьи. Но ведь, в сущности, Сенат сделал открытие: теперь для нас с прокурором эта статья, кажется, и не может иметь иного объяснения как сенатского, а ведь прежде могли быть сомнения.