Дело Таганрогской таможни

Господа судьи! Господа присяжные заседатели! Более, чем в другом деле, я имею основание обращаться одновременно и к судьям по закону, и к судьям по совести. Подсудимый Айканов сознался откровенно, с раскаянием. Он не только не избегает наказания, но ждет его с полным смирением. И нет у юриста обязанности более важной и трогательной, как защита таких людей... Здесь усилия суда коронного и суда присяжного должны соединиться в дружное старание, чтобы не превысилась мера содеянного, а превысить ее весьма легко. В настоящем деле невольное сравнение напрашивается на язык. Теперь уже вы сами, господа присяжные заседатели, являетесь таможней. Мы, стороны, провозим через вас человеческий товар и подаем отвесные листки. Но не все подают правильные, откровенные объявления. И здесь может проскочить контрабанда. Почти весь частный товар норовит как бы мимо вашей таможни свернуть прямо домой. Из чиновников только двое кладут повинные головы, и между ними Айканов вручил вам полный список своих прегрешений. Жаль только, что тариф, т.е. список наказаний, спрятан у господ судей, и я не могу его показать вам. Если бы это было возможно, тогда, быть может, мы бы столковались с вами очень скоро и я бы не утомлял вас защитой.
Впрочем, я и так надеюсь не быть утомительным. Не страшитесь цифр и споров о мелочах. Обо всем этом необъятном для человеческой памяти материале вы, вероятно, вместе с нами невольно думаете словами песни: Где мы были - уж забыли!.. Да и не в мелочах дело. Существенные черты процесса обрисовались настолько рельефно, что о них можно говорить, не вдаваясь в подробности. Притом моя защита будет посвящена довольно банальной теме о смягчении участи сознавшегося подсудимого. Все же я думаю, вы не откажете мне в вашем внимании.
Но прежде позвольте заметить, что в последнее время мыслящие люди как-то вообще разочаровались в прежних суровых формах правосудия. Указ покойного государя назвал наш суд милостивым , и все идет к тому, чтобы суд не мстил преступнику, а только исправил его. И кажется, этим именно мыслям посвящена последняя печатная статья недавно умершего профессора уголовного права Кистяковского. Да и сами посудите: кто бы там ни был - будь там прокурор или судья коронный, или присяжный, - никому не сладко, никому не по душе, когда подсудимому выпадает тяжкая кара. Мне скажут: то чувство человеческое, а здесь обязанности судейские. Положим так, хотя это больше слова, чем довод, ибо судьи - те же люди. Но вот что замечательно: чувство великодушия так просится наружу, опасность его так велика, что, дабы держать его в пределах, придумано особое устройство суда. Приглядитесь к этому устройству: вы обвиняете подсудимого, но не знаете, какое выпадает ему наказание; суд применяет наказание, но оно не лежит на его совести, потому что повод к наказанию дали уже вы, а наконец то третье лицо - тюремщик там или кто другой, - кто исполняет приговор, тот и понятия не имеет, кто и за что к нему прислан, виноват он или нет. Таким образом, все, более или менее, умывают себе руки, и один только подсудимый, соединяя на себе и обвинителей, и наказующих, и исполнителей приговора, - один только он смутно сознает, что, если бы все эти обязанности слить воедино, если бы его главному судье, судье по совести, нужно было своими руками исполнять над ним приговор - тогда - о! как часто бы тогда бессильно опускались руки, которым вверено правосудие. Все это я говорю к тому, что когда вина налицо и подсудимый не увертывается от возмездия и ждет его, и кается, и все это делает искренно - тогда вы можете безбоязненно и с открытым сердцем внимать усилиям защиты к облегчению для виновного последствий вашего приговора.