Спасович

Столь яркий и сильный человек не нуждается в некрологах, ни в скороспелых воспоминаниях. Его жизнь принадлежит истории, его имя должно быть известно всем образованным русским. И если бы мы сегодня не сказали о Спасовиче ни слова, его слава от этою ни чуточку не уменьшилась бы. Пускай теперь не до него... Пускай шумит волна морей, утес гранитный не повалит!..
Спасовича справедливо называли королем адвокатуры . Но с его смертью нельзя воскликнуть: Король умер, да здравствует король! Другого не будет. В нем нет надобности. Отныне борьба с отживающим порядком по естественным законам переходит к народным представителям. Адвокатура превратится в республику свободных искусств .
Но во времена Спасовича нам нужен был глава и вождь для борьбы. Спасович нас организовал, он неизменно занимал ответственное место впереди всех. В трудные минуты нельзя было выдвинуть никого другого. Вся администрация - министры, сенаторы и прокуроры - поневоле смотрели на него снизу вверх. Громадный научный запас, культуры, суровая честность и чудесные краски художника всегда давали ему возможность если не победить, то низвести до смешного своих противников. Я настаиваю на суровой честности Спасовича, невзирая на язвительные выходки против него Достоевского за дело Кронберга. Достоевский еще раз кольнул Спасовича, пародировав его фамилию в лице Егозовича - защитника Мити Карамазова. Речь Егозовича преисполнена адвокатских софизмов. Все это неверно. Наш великий мистик и сердцевед, перед которым я первый преклонился в критике, роковым образом всегда бывал ниже своего гения, когда пускался в журнальные памфлеты против лиц ему нелюбезных (Спасович, Тургенев). Спасович был неизменно искренен и тверд в своих убеждениях. В вопросах адвокатской этики он был до щепетильности разборчив. Сверх того, природа юриста настолько над ним властвовала, что он всегда оставался законником. Будучи большим скептиком в юриспруденции, я как-то заспорил с ним по одному делу в совете присяжных поверенных, находя проектируемое решение несправедливым. Он не возражал и только воскликнул: Да, но что же мы можем, когда эта статья, как вол, здесь стоит? Нельзя! Этот вол и это твердое нельзя меня обезоружили.