Не хотел

...Вавиловна, бормоча молитвы, собрала въ желѣзный ящикъ огарки восковыхъ свѣчей, поправила свѣтильню въ паникадилѣ у Николая Чудотворца, положила нѣсколько земныхъ поклоновъ передъ иконой Утоли моя печали , и все вздыхая, все приговаривая молитвенныя слова, хотѣла уже запереть часовню...
Порогъ переступилъ оборванный, невысокаго роста и заморенаго вида подростокъ лѣтъ пятнадцати, блѣдный, некрасивый, съ большими выпуклыми сѣрыми глазами и русыми вихрастыми волосами.
-- Ишь позжин у какую выбралъ,-- проворчала Вавиловна, однако посторонилась, чтобы дать дорогу вошедшему,-- прости мя грѣшную, Господи, Царица небесная, Матушка!...
-- Бабушка, нельзя ли хлѣбца?...-- робко и сконфуженно пробормоталъ оборванецъ.
-- Съ Богомъ, съ Богомъ, съ Богомъ... Богъ подастъ. Самой на прокормленіе не ахти хватаетъ... Прости мя, господи, грѣшную рабу твою, Матушка Царица Небесная!... Лодырь!-- разсердилась Вавиловна.
Мальчикъ повернулъ къ выходу.
-- Постой,-- окликнула его старуха,-- да стой, лодырь экій! Пойдемъ въ келью -- накормлю... Ну, чего бѣльмы уставилъ? Пойдемъ, говорятъ,-- приглашала Вавиловна, задвигая засовомъ дверь часовни.
Часовня была каменная, просторная, съ высокими полукруглыми окнами и свѣтлымъ, хотя тѣснымъ помѣщеніемъ для сторожихи.
Келья, какъ величала свой уголъ Вавиловна,-- содержалась ею опрятно и порядливо. Около чугунной печурки, замѣняющей и плиту, зачастую невыносимо дымящей, ровной кучкой были сложены дрова; вычищенный самоваръ и мѣдный кофейникъ, стоя на безупречной чистоты некрашенномъ столѣ, ослѣпляли своимъ блескомъ; узкая кровать, отъ пышной перины и многочисленныхъ подушекъ, имѣла важный, внушительный видъ и только неопрятныя темныя пятна, съ признаками плѣсени на стѣнѣ и въ углахъ, нарушали уютность кельи.
-- Ну, садись,-- указала Вавиловна гостю на деревянный табуретъ возлѣ стола.
Прихрамывая своей больной отъ ревматизма ногой, она направилась къ печуркѣ, подбросила въ нее полѣна два, налила изъ небольшой зеленой кадки воды въ жестяной чайникъ и поставила его кипятить.