Пасынки

Зелигъ отвѣсилъ три фунта хлѣба и медленно, съ неудовольствіемъ подалъ женщинѣ, стоявшей по другой сторонѣ прилавка.
-- Все въ долгъ! все въ долгъ!..-- проговорилъ онъ какъ бы про себя, покачивая печально головой.-- Создатель! когда же этому будетъ конецъ!
Женщина несмѣло взяла ковригу и осталась посреди лавки съ опущенной головой, какъ осужденная.
Съ перваго взгляда ее можно было принять за старуху, хотя ей еще не было и 30 лѣтъ. Худое безъ кровинки лицо, впалыя щеки, засохшія губы и нѣсколько воспаленные глаза съ выраженіемъ горькой безпомощности,-- это, какъ и вся сгорбленная фигурка женщины, говорило о жизни полной горя, страданій и долгихъ хроническихъ лишеній. Впечатлѣніе это дополнялось нищенской одеждой, состоявшей изъ грязнаго, обтрепаннаго ситцеваго платья, искривленныхъ башмаковъ и полинялаго платка, надвинутаго на самые глаза.
Зелигъ раскрылъ длинную, засаленную записную книгу, отыскалъ замусленную страницу и, уставивъ въ нее палецъ, проговорилъ почти въ ужасѣ.
-- Четыре рубля пятьдесятъ двѣ копѣйки, кромѣ сегодняшняго хлѣба!! Ай! ай! ужасъ! ужасъ!
-- Ребъ Зелигъ...-- заговорила не громко и робко женщина. Что же мнѣ дѣлать... Вы же хорошо знаете мое положеніе... Ждали столько, подождите уже еще нѣсколько дней... Господь вознаградитъ васъ... Вѣдь теперь, слава Богу, Мойша работаетъ... Въ пятницу онъ получитъ деньги.
И она закончила глубокимъ вздохомъ.
Зелигъ закрылъ книгу, пожалъ плечами и ничего не отвѣтилъ.
Да и что онъ могъ бы отвѣтить! Ему, въ самомъ дѣлѣ, было хорошо извѣстно безвыходное положеніе бѣдной женщины. Два мѣсяца ея мужъ пролежалъ въ больницѣ, а она съ тремя дѣтьми осталась безъ всякихъ средствъ. Единственнымъ спасеніемъ было то, что Зелигъ, дальній родственникъ ея мужа, давалъ хлѣбъ въ долгъ. Онъ и самъ -- бѣднякъ, но нельзя же оставлять еврейскую дочь съ тремя дѣтьми падать среди улицы .
Женщина снова вздохнула и, проговоривъ слабо: Добрый день, ребъ Зелигъ... спасибо , тихо съ низко опущенной головой вышла изъ лавочки.