К биографии В. О. Ключевского

Ко второй годовщине со дня смерти В. О., 12 мая 1911 г.
С год тому назад редакцией журнала Научное слово издан сборник памяти В. О. Ключевского; в этом сборнике любовною рукою учеников и почитателей его всесторонне охарактеризована личность гениального русского историка -- и как ученого, и как учителя, и как редкого художника слова. Первое место в сборнике занимает биография В. О., составленная проф. М. К. Любавским1. Биографические сведения о покойном отчасти встречаются также в статье проф. М.М. Богословского2 ( В.О. Ключевский как ученый ) и в статье П.Н. Милюкова3 ( В. О. Ключевский ). Совершенно понятно, что в биографическом очерке проф. Любавского, как и в других, появившихся после смерти В. О., главным образом, освещается московский период его жизни и деятельности (который, впрочем, покрывает слишком две трети и его жизни, и его деятельности) и слишком мало дается здесь сведений из того периода, который можно бы было назвать периодом строительства высокой личности русского историка. Разумеем, конечно, период детства и среднего школьного образования В. О. Настоящий очерк имеет целью хотя отчасти восполнить этот пробел. Сведения об этом периоде почерпнуты нами из следующих источников: 1) из рассказов самого В. О., которые тем легче укладывались в нашей памяти, что ассоциировались с знакомыми нам лицами и местами; 2) из рассказов пензенских старожилов, сохранивших в памяти некоторый подробности о детских и школьных годах в жизни В. О.; 3) отчасти из писем В. О. к его дяде -- свящ. И. В. Европейцеву4, написанных уже из Москвы в период его студенчества {Письма эти в количестве 13-ти, любезно доставлены нам из Пензы Ив. Ив. Смирновым, родственником Ключевского (женат был на двоюродной сестре В. О., -- теперь покойной,-- дочери свящ. Европейцева).}; и 4) главным образом, из сообщений, любезно доставленных нам сестрою покойного историка -- Елизаветою Осиповною5, которая 15 мая запрошлого года, в день погребения В. О., скромно стояла в университетской церкви у изголовья почившего и тихими слезами оплакивала в нем не только отзывчивого ко всякой скудости и на редкость заботливого брата , но и лучшего друга , с которым Е.О., во время приездов в Москву, несмотря на разность положения и интеллектуального развития, проводила в разговорах, по ее словам, целые ночи. Оторвавшись от своего письменного стола в своем более чем скромном кабинете на Житной, от напряженной и проникновенной работы по восстановлению прошлого России, В. О., согласно указанным сообщениям, любил с какою-то тихою грустью погружаться мыслью в свое прошлое вместе с сестрой, живо символизировавшей для него это прошлое , где был также свой злой и лихой татарин в виде страшной нужды, подстерегавшей каждый шаг жизни, где все было худостно, все нищенско, все сиротинско {Сведения, сообщенные Е. О., настолько совпадают во многих пунктах с собственными рассказами и часто мимолетными указаниями самого В.О., что мы без всякого колебания решились использовать и все их для нашего очерка.}. Был ли кто беднее нас с тобой, сестра, в то время, когда остались мы сиротами на руках матери! -- заключил один из таких разговоров В. О. Кто хотя немного знал покойного как человека, тот нисколько не удивится этой дружбе его с сестрой, вдовой бедного сельского дьякона {За несколько лет до смерти священника (Вирганского).}, потому что -- где и среди кого, в сущности, В. О. не имел друзей? Интересный для всех, он находил интерес для себя решительно во всех, как и в области истории он находил интерес в том, что в научном смысле было решительно неинтересно для всех (жития святых),-- и это дружило его со всеми и всем. Живая личность и в истории дороже была для В. О. или, вернее, всегда предшествовала отвлеченным схемам и априорным построениям,-- живая личность в ее непосредственной целокупности, с той почвой, на которой она росла, с тем бытовым укладом, который вокруг себя создавала,-- живая личность -- в ее крупных и высоких деяниях , и в ее повседневных, мелких, часто греховных делишках .