Из воспоминаний о Герцене

....наконец общими силами успели как-то перевести разговор на другой предмет, даже шутили и смеялись, но Грановский оставался мрачен, и все были не в своей тарелке, потом уехали все. Рассказав это, Наташа прибавила: Такого горького, тяжелого дня мы, кажется, никогда не переживали. Что Александр был виноват в том, что он произнес необдуманную фразу, это я признаю, но чтобы сразу зарезать человека, назвать его подлецом, -- это жестоко. Мы молча легли спать, и наутро Александр сказал мне: Да, пора ехать и ехать... Что до меня, я давно думала об этом, давно все шло к разрыву .
Да, действительно, как ни старались все маскироваться в костюм дружества, как ни старались пить круговую чашу и веселиться, но во всем проглядывала натянутость, -- каждое слово взвешивалось, каждый шаг рассчитывали... Для меня странно было одно, что всякая вина Александра была отнесена на влияние Наташи -- почему? Я до сих пор не могу объяснить этого, тем более что я знала совершенно противное. Наташа страшно страдала за эгоизм и промахи своего мужа, но ее вина была разве в том, что она никому не жаловалась на Александра, никому не выдавала его, напротив, при случае старалась извинять его разными доводами, и в этом, по-моему, она поступала честно, тем более что она и других, даже оскорбляющих ее, старалась извинить и не бросала в них камня... Ник, всегда деликатный, всегда нежный, с любящим сердцем, уважал Наташу глубоко, и между ними никогда не было и тени недоумений. Грановский тоже уважал Наташу и иногда дружески доверял ей свои домашние невзгоды, и если бы не роковое влияние Мр. Фдр.1, то он всегда остался бы искренним ее другом, Кетчер был чуть ли не влюблен в Наташу, -- он ей был предан как собака и часто ссорился с Александром из-за того, что ему иногда казалось, что Александр или мало заботится о Наташе, или много надоедает ей своею заботливостью. Наташа, с своей стороны, уже невестой подготовленная отзывами Александра относительно кетчеровой личности, как самой замечательно честной, доброй и благородной, и потом благодарная ему за его помощь и хлопоты о их свадьбе и потом за его участие в ее болезни, за помощь и уход за детьми, -- все это заставило ее глубоко уважать и полюбить Кетчера. Она его любила буквально как родного отца и всякие от него черствые замечания принимала как покорная дочь, и вот даже незадолго до смерти она писала мне:2 Для меня воспоминание о вас, друзьях моего счастья,-- свято. Несмотря ни на что, я люблю Кетчера, люблю этого дикаря и часто смотрю на его соломенную шляпу, которую берегу, как святыню, как лучшее воспоминание о прошлом... И такую женщину, с таким добрым сердцем, осмеливаются называть бездушной дрянью!.. Впрочем, не мудрено: дрянные люди не могли понимать ее, а хорошие, но с слабым характером, как это всегда бывает, подпадают под влияние лицемеров и дурных людей, умеющих играть роли сердобольных, но в душе злых и завистливых... Я много говорила ее детям теперь о достоинствах их матери и надеюсь, что они сумеют восстановить в глазах избранных настоящее о ней понятие, и если они сумеют описать ее жизнь и ее характер как следует, то это будет полезно для характеристики русской женщины, которая, выросши под гнетом деспотов, сумела развить свой ум, душу и сердце и стать наряду с замечательными личностями -- как женщина, как жена, как мать, и вместе с этим она не была чужда общественных интересов... Сорок восьмой год она уже не жила для себя -- душа ее была растерзана, что вы можете видеть из ее писем (из Парижа) ко мне3. Итак, сорок шестой год своими событиями в среде друзей решил отъезд Герценых за границу4. Мое горе было самое тяжелое: я так привыкла видеться с Наташей, делиться с нею взаимно мыслями и жизненными вопросами, наконец, любить ее, что для меня было немыслимо остаться без нее... Мне еще представлялось, что я хороню ее... (И так вышло на самом деле.) Она утешала меня, уверяла, что мы расстаемся не надолго, что их поездка принесет много пользы как им, так и всем друзьям, -- что они освежатся, отдохнут, и друзья наконец одумаются и все-таки оценят нас по достоинству и простят нам наши невольные прегрешения... Я тоже понимала, что им нужно уехать, но жаль было расстаться с нею. С Александром мы были хороши, но дружбы между нами не было и не могло быть по той причине, что, во-первых, как я уже говорила, он любил лесть, поклонение, а я не могла воздержаться, чтобы не ловить его на каждом слове и деле, -- я часто указывала ему разлад его пера с его действительной жизнию. Так, например, раз как-то второпях я явилась к ним без воротничка и без рукавчиков; на эту пору к ним приехала Голохвастова, и он торопливо просил меня, чтобы я не выходила при ней в гостиную, так как он не желает, чтобы такую уважаемую им женщину, как я, заподозрили в неряшестве. Впоследствии я часто или нарочно прятала воротнички или вовсе приходила без них, чтобы подразнить его. Раз как-то я поехала с ним на лекцию Грановского, -- он, видимо, стеснялся мною (так как я не была известна в свете) и, усадивши меня, отошел к светским барыням (Картсковой <?>, Павловой Каролине Карловне и проч.). Кому-то вздумалось спросить его обо мне, кто я, и заметить ему, что я очень интересная дама. Герцена это восхитило, и он стал часто подходить ко мне и разговаривать со мною; меня удивило его внимание, и я ему даже советовала не стесняться и не терять со мною время, но когда он, приехавши домой, рассказал нам о вопросах обо мне, тогда я ему высказала, что теперь я поняла, почему он был так внимателен ко мне, -- он сконфузился и, конечно, отрицал мою догадку, но это было так, я знала это хорошо. Наташа даже заметила мне, что я все нападаю на Александра. В иных случаях мы с Александром сходились -- живость характеров сближала нас, и он, бывало, любил со мною поострить над кем-нибудь из друзей-флегматиков. Он также понимал, что я с Наташей ближе сошлась, чем кто-нибудь, и всегда при ее горе или нездоровье он сейчас присылал за мною. Когда у них родился ребенок, то тотчас давали мне знать. О рождении Наташи Герцен написал, кажется, так: Наталья Александровна 1-я, извещая о рождении Натальи Александровны 2-й, просит посетить ее, а 2-я просит принять ее в ваше милостивое расположение 6, -- или что-то вроде этого. Когда я приходила к ним и если все было благополучно, то находила Александра в самом веселом расположении, -- он не мог посидеть на месте, беспрерывно вскакивал, острил надо всеми нами, даже над акушеркой, потом задумывался и спрашивал акушерку: А что, вы ручаетесь, что все хорошо? и Наташа ничего? а ребенок? -- Да я же говорила вам пять раз, что все хорошо, все... -- отвечала акушерка (это М-те Рихтер из Воспитательного дома. Славная была женщина). Ну, а в шестой-то раз уж вы и не хотите ответить? -- пошутит Александр и побежит к Наташе. Да перестаньте бегать к ней, -- закричит ему вслед акушерка,-- ей нужен покой! Ну он опять вбежит к нам и снова острит, шутит... Когда, бывало, войдешь к Наташе, первое ее слово: Ну, что Александр? Он измучился, бедный... -- Да ничего,-- скажешь ей, -- он весел, все шутит . -- Вы не знаете его, Таня, это не спокойствие, он боится и за меня и за ребенка -- он просто в ажитации, мне ужасно жаль его. Пошли его ко мне, пожалуйста! -- Да ведь акушерка не велела ему ходить к тебе, потому что тебе нужен покой... -- Ну я и буду покойна, когда поговорю с ним... В эти моменты я была счастлива за Наташу, потому что такая глубокая вера в любовь своего мужа могла скоро восстановить ее силы и надолго.