Слепые и зрячие

(Изъ деревенской хроники).
Я проснулся отъ какихъ-то необычныхъ для моего уха звуковъ. Было довольно рано: часовъ пять утра, изъ открытаго окна несло еще утреннею свѣжестью, хотя солнце уже жарило во всѣ лопатки , какъ говаривалъ нашъ мѣстный острякъ, сельскій учитель, день поэтому обѣщалъ быть, подобно предъидущимъ десяти-пятнадцати днямъ, удивительно знойнымъ. Когда деревянное состояніе духа, слѣдующее обыкновенно послѣ липкаго сна, покинуло меня, и я начиналъ сознавать -- кто и гдѣ я, мнѣ ясно послышался женскій плачъ съ подвываніемъ и причитаніемъ, какъ это бываетъ въ деревняхъ по покойникамъ.
Ба-атюшки родимые... на кого вы насъ покинули?!... Что теперь намъ, горькимъ, дѣла-ать?! -- надрывался одинъ голосъ, другой выводилъ только протяжныя ноты а-а-а .
Да, вѣдь, это Терентьевна плачетъ,-- рѣшилъ я безъ малѣйшаго колебанія.-- Что-жь такое могло у нихъ случиться за ночь?
Я быстро одѣлся и вышелъ черезъ сѣнцы на нашъ дворъ, откуда слышались плачущіе голоса.
Навалившись грудью на край телѣги, стоявшей подъ навѣсомъ, и прикрывъ лицо руками и передникомъ, громко причитада старуха Терентьевна, жена старшаго изъ двухъ братьевъ, моихъ хозяевъ; возлѣ нея стояла съ заплаканнымъ лицомъ молодая ея невѣстка, жена единственнаго сына старухи, Михайлы, старалась ее унять:
-- Будетъ тебѣ, матушка, убиваться... будетъ, пойдемъ въ избу!
На завалинкѣ сидѣла жена втораго изъ братьевъ, Петровна, и тоже плакала, но тише и не столь надрывающимъ голосомъ. У полураскрытыхъ на улицу воротъ стояли двѣ-три бабы сосѣдки и, подперевъ руками щеки, жалостливо смотрѣли на происходившее во дворѣ; съ расширенными отъ страха и любопытства глазенками тутъ же толпилось нѣсколько ребятишекъ, нашихъ и сосѣдскихъ, сбившихся въ кучку невдалекѣ отъ Терентьевны. Мужики наши тоже были всѣ въ сборѣ. Василій-ямщикъ, старшій братъ, отставной солдатъ, гонялся съ прутомъ въ рукахъ за какою-то курицей, чѣмъ-то ему помѣшавшей; курица съ громкимъ клохтаньемъ глупо совалась изъ одного угла двора въ другой, никакъ не рѣшаясь пробѣжать на улицу мимо стоявшихъ у воротъ бабъ, а Василій съ ясно написанною ненавистью на лицѣ преслѣдовалъ ее, точно смертельнаго своего врага. Иванъ, братъ Василья, мужикъ лѣтъ сорока, сидѣлъ на валявшейся на землѣ сохѣ и всхлипывалъ, утирая рукавомъ ситцевой рубашки слезы. Михайло, сынъ Василья, мой хорошій пріятель, одинъ изъ лучшихъ видѣнныхъ мною когда-либо крестьянскихъ парней, стоялъ посреди двора, закинувъ руки за спину и въ безмолвномъ отчаяніи смотрѣлъ на совершающееся на его глазахъ несчастіе.