Петербургские театры ("Аполлонъ", No 11, 1910)

Аполлонъ , No 11, 1910
АЛЕКСАНДРИНСКІЙ
Когда видишь плохую пьесу или плохихъ актеровъ, то прежде всего стараешься найти виновника: автора, исполнителей или режиссера, вылить мысленно на него все свое неудовольствіе и этимъ легкимъ мщеніемъ успокоить раздраженіе.
Но вотъ видѣлъ я новую постановку Трехъ сестеръ въ Александринскомъ театрѣ, было скучно и тяжело, а виновника нѣтъ. Авторъ?-- Но вѣдь это давно признанный и увѣнчанный Чеховъ, изъ пьесъ котораго Станиславскій устраивалъ незабываемыя зрѣлища. Актеры?-- Но это первоклассные наши актеры, они отнеслись къ новой постановкѣ очень внимательно и старательно.
Въ чемъ же тутъ дѣло?
Стало уже почти общимъ мѣстомъ, что должно быть нѣсколько совершенно различныхъ, часто противорѣчащихъ другъ другу, принциповъ постановокъ, цѣлыя эпохи, цѣлые театры такъ и называются: театръ Островскаго , театръ Шекспира , наконецъ, театръ Матерлинка . Но, несмотря на все различіе пріемовъ основныхъ принциповъ, есть же что-то объединяющее ихъ. Есть же основные признаки театральности, по которымъ самое древнее и самое новое театральное воплощеніе назовемъ мы словомъ Театръ . И вотъ, когда я смотрѣлъ Трехъ сестеръ въ Александринскомъ театрѣ, я не могъ упрекнуть ни одного актера въ частности, а, между тѣмъ, какъ-то помимо ихъ вины, все выходило фальшиво, тягостно, слова не склеивались въ стройныя сцены, сцены въ дѣйствія, дѣйствія въ цѣлостную драму,-- у меня явилась мысль, которая можетъ показаться на первый взглядъ кощунственною.
Пьеса Чехова -- не для театра.
Но какъ же Станиславскій? -- сейчасъ же возразятъ мнѣ.
А вы вполнѣ увѣрены, что театръ Станиславскаго -- театръ? Помните, какъ въ прошломъ году на собраніи у барона Дризена Станиславскій говорилъ о ненависти къ театру, о стремленіи къ чему-то высшему, чѣмъ театръ, къ жизни? Въ театрѣ лицедѣйствуютъ, всегда притворяются то однимъ, то другимъ. А у Станиславскаго развѣ было хоть какое-нибудь притворство?-- все подлинно, и эта подлинность -- не та театральная подлинность, которая благодаря высокому искусству актеровъ заставляетъ забывать, что это только искусное притворство, только геніальная игра лицедѣя, а на самомъ дѣлѣ -- роскошный замокъ, сдѣланный изъ полотна, что величавую бороду Лира только что налѣпилъ парикмахеръ, бутафорскую мантію надѣлъ костюмеръ.-- Нѣтъ, не такая магическая театральная подлинность у Станиславскаго, тамъ подлинность настоящей жизни, жизни, правда, фантастической, нереальной, жизни пьесъ Чехова. А декораціи, костюмы, гримъ -- только печальная необходимость, безъ которой -- какъ сказалъ тотъ же Станиславскій -- къ сожалѣнію, пока нельзя обойтись . Конечно, зрѣлище жизни можетъ и волновать, и восторгать, особенно жизни, которая такъ близка была всѣмъ, когда впервые появились пьесы Чехова въ театрѣ Станиславскаго. Но зрѣлище жизни и театральное зрѣлище находятся въ разныхъ плоскостяхъ. Въ холодныя осеннія сумерки, когда такъ печально и томно доносятся заглушенные звуки какого-нибудь банальнаго вальса, разыгрываемаго неискусной рукой, звуки эти могутъ волновать, совпадая, случайно, съ вашимъ настроеніемъ, будить неясныя мечты, казаться прекрасными или безнадежными. Когда же въ свѣтлой залѣ геніальный піанистъ сыграетъ вамъ этотъ вальсъ, развѣ то же дѣйствіе на васъ окажутъ тѣ же звуки? И вотъ, мнѣ кажется, что причина неудачи Трехъ сестеръ въ Александринкѣ заключается въ томъ, что опытные, отличные актеры захотѣли сыграть пьесу , по всѣмъ правиламъ театральнаго искусства -- притвориться Вершининымъ, Соленымъ, Андрееліъ, Машей, а между тѣмъ, именно для такого театральнаго притворства, Чеховъ не далъ почти никакого матеріала. Чеховъ перешелъ границу театральности, фанатически преданный ему Станиславскій послѣдовалъ за нимъ, но актеры, но театръ этого сдѣлать не могли, а, можетъ быть, и не должны были.