"Шут Тантрис" Э. Хардта

Аполлонъ , No 6, 1910
Уже афиша, на которой значилось: переводъ П. П. Потемкина, декораціи князя А. К. Шервашидзе, музыка М. А. Кузмина, режиссеръ В. Э. Мейерхольдъ, предвѣщала нѣчто для Александринскаго театра необычайное. Было даже нѣсколько страшно: вѣдь это уже не маленькая зала на Офицерской, съ той интимной атмосферой лабораторіи, въ которой три года тому назадъ дерзкіе опыты, даже оставаясь лишь опытами, принимались съ удовлетвореніемъ, какъ обѣщанія будущихъ достиженій. Сюда же, въ эту торжественную, привычную съ дѣтства залу Императорскаго театра можно было придти только совсѣмъ готовыми, совсѣмъ увѣренными, не для исканій результатовъ, которые еще не провѣрены, а для окончательной побѣды, или окончательнаго пораженія. И, несомнѣнно, постановка Шута Тантриса является побѣдой, побѣдой тѣмъ болѣе славной, что она куплена не цѣною уступокъ, а дѣйствительнымъ, неоспоримымъ доказательствомъ цѣнности новыхъ театральныхъ пріемовъ, которые впервые были не только провозглашены, но и выявлены въ полной мѣрѣ, несмотря на всю трудность преодолѣнія столькихъ препятствій: какъ предубѣжденная большая публика, какъ привыкшіе совсѣмъ къ другому актеры, какъ весь этотъ громоздкій, не приспособленный къ быстрымъ перемѣнамъ аппаратъ казеннаго театра. Сейчасъ нельзя учесть всѣ возможныя послѣдствія этой побѣды. Конечно, трудно мечтать чтобы свѣтъ перевернулся и Александринскій театръ сталъ впереди смѣлыхъ искателей новаго театра, но онъ сталъ на тотъ благородный путь, на которомъ рядомъ съ освященной традиціями стариной -- возможна истинная новизна, принимаемая съ мудрой осторожностью и культурной терпимостью. Помимо, такъ сказать, политическаго значенія постановки Шута Тантриса , это былъ изъ всѣхъ драматическихъ спектаклей сезона са мый интересный. Я не буду говорить о самой пьесѣ Хардта, такъ какъ о ней уже было сказано въ No 4 Аполлона , даже болѣе подробно, чѣмъ заслуживала эта обычная для нѣмецкаго сентиментализма, нѣсколько фальшивая и слащавая попытка возрожденія стараго романтизма.