На дороге

РАССКАЗ
Наши женщины (женщины, а не барышни) в любви как-то тяжелы на подъем; они туги на любовь: их надо сначала долго раскачивать, чтобы подвинуть на чувство. Это не значит, чтобы они были благоразумны или холодны, нет! Они не прочь от чувства, но любят, чтобы это чувство вымогали у них, брали их, но с сотнею приговорок, как папоротник в Иванову ночь1. В них нет свободного порыва, они просто нерешительны и щепетильны; исключения бывают только при мимолетных встречах где-нибудь на водах, на дороге, когда они поставлены необходимостью решить тотчас, быть или не быть .
(Из частного письма)
Май был в начале. Дороги только что стали просыхать под горячими вешними лучами и от свежих, а порой и теплых ветров. Мелкие полои2 обежали, и под ними ярче и моложе другой начинала пробиваться зеленая трава; овражки тоже давно уж отыграли и вместо шумных и мутных вешних вод весело, но тихо катили по дну еще полные, но уже просветлевшие воды. Однако большие реки ее и не думали сбывать, и многоводная Волга сильно и высоко налегла на нагорный берег, широко разбежалась по луговому, верст на двадцать затопила все поймы3, охватила все пригорки и, как глаз окинет, блестела водой, среди которой то дремали уремы4 полузатопленного, уже вазеленевшегося леса, то пестрели черные или зеленые острова с селами, деревнями или одинокими ветряными мельницами.
В эту пору по дороге от Казани к Нижнему, которая перегибается по нагорному берегу Волги и носит название сибирского тракта5, ехал небольшой так называемый казанский тарантас тройкой. На козлах сидел, избоченясь, ямщик в расстегнутом полушубке и пестрядиной6 рубахе, возле него молоденький мальчик-слуга, который, кажется, пересел на козлы ради собственного удовольствия, потому что хозяйство его -- шинель и ситцевая подушенка 7 -- лежали в кузове тарантаса; в самом тарантасе с закругленным, а не колясочным кузовом, которого верх был открыт, сидел молодой человек в темной ваточной шинели с потертым бобровым воротником.
Молодой человек был, по-видимому, лет двадцати пяти, светлорус, недурен собой, станом жадок -- словом, принадлежал к тем худощавым чиновникам, которые, по замечанию Гоголя8, на службе занимают большею частью косвенные и не приносящие существенных выгод места.