Воспоминания об Иркутске
Время неумолимо изглаживаетъ всѣ старинные обычаи и преданія. Въ столицахъ это не такъ замѣтно, какъ въ отдаленныхъ городахъ, гдѣ, въ-продолженіе недолгаго времени человѣческой жизни, видимъ такія измѣненія, что бывшее за пятьдесятъ лѣтъ кажется иногда баснословнымъ или принадлежащимъ древней исторіи. Въ этомъ отношеніи, преданія города Иркутска, мнѣ кажется, могли бы быть драгоцѣнны для познанія старинной Руси. Этотъ городъ, хотя и находится въ глубинѣ дальней Сибири, хотя окруженъ полуварварскими азіатскими народами или народцами, и скорѣе сосѣдъ Китая, нежели Россіи; однако, съ самаго основанія своего и до нашего времени, представлялъ видъ чисто-русскаго города. Онъ даже болѣе другихъ городовъ настоящей Россіи напоминалъ собою старинный русскій бытъ: могу свидѣтельствовать о томъ, потому-что знала его въ-продолженіи многихъ лѣтъ, и жила потомъ во многихъ изъ главныхъ и древнѣйшихъ русскихъ городовъ. Такое явленіе казалось бы страннымъ, еслибъ причина его не была объяснимъ очень-естественно. Населеніе Иркутска составилось изъ пріѣзжавшихъ по дѣламъ торговымъ и потомъ оставшихся такъ на житье купцовъ, большею частію уроженцевъ Сѣверной Россіи -- Сольвычегодска, Тотьмы, Вологды и вообще тамошней полосы. Казаки и дѣти боярскія также были чистые Русскіе, и, можно сказать, ихъ русскихъ искателей приключеній.
Все это, въ-продолженіе времени, образовало населеніе превосходное, чисто-русское, и замѣчательное умомъ и способностями. Даже общая, первоначальная образованность распространена въ Иркутскѣ больше, нежели во многихъ русскихъ городахъ. Лучшимъ доказательствомъ этого служитъ, что нигдѣ не видала я такой общей страсти читать. Въ Иркутскѣ издавна были библіотеки почти у всѣхъ достаточныхъ людей, и литературныя новости получались тамъ постоянно. Чтеніе -- лучшій просвѣтитель ума, и соединеніе его съ бытомъ чисто-русскимъ издавна образовало въ Иркутскѣ общество, чрезвычайно оригинальное и вмѣстѣ просвѣщенное. Тамъ любятъ литературу, искренно разсуждаютъ о разныхъ ея явленіяхъ, и, могу прибавить, не чужды никакихъ новостей европейскихъ. Азію и Америку, эти части свѣта, всего больше славныя своею природою и богатствомъ, знаютъ тамъ многіе по сношеніямъ съ ними и по разсказамъ бывалыхъ людей, но знаютъ и изъ печатныхъ описаній лучше, нежели гдѣ-нибудь въ Россіи, потому-что интересуются ими. Спросите у какого-нибудь кореннаго купца русскихъ городовъ объ Америкѣ, объ Ост-индіи: онъ едва ли слыхалъ о нихъ; а многіе иркутскіе жители знаютъ ихъ не хуже родной имъ Россіи. Самый образъ тамошнихъ дѣлъ и промышлености -- требующій спѣлости, безпрерывно новыхъ соображеній и нѣкоторыхъ свѣдѣній, способствовалъ направленію общества къ образованности, ибо извѣстно, что промышленость и торговля, не ограничивающіяся только дѣлами своего города, всего больше способствуютъ развитію умовъ и общей образованности, отъ-того являлись въ Иркутскѣ, между торговымъ сословіемъ, люди необыкновенные и множество лицъ достопамятныхъ и оригинальныхъ. Не говоря о старинномъ героѣ сибирской промышлености, Лебедевѣ-Ласточкинѣ и его товарищахъ, скажу о нѣсколькихъ лицахъ, которыхъ я даже видала въ юности своей, а отецъ мой былъ въ ближайшихъ сношеніяхъ съ ними, и потому я знаю ихъ довольно подробно. Самый достопамятный изъ нихъ, конечно, Григорій Ивановичъ Шелеховъ, человѣкъ во всѣхъ отношеніяхъ необыкновенный, если не назовемъ его геніальнымъ. Онъ извѣстенъ всѣмъ какъ человѣкъ усвоившій своему отечеству русскую Америку, извѣстенъ и привѣтствіями за то поэтовъ; но немногіе въ наше время знаютъ, какой силы ума и характера былъ этотъ человѣкъ! Не столько богатства, сколько славы жаждала его огненная душа, и препятствія въ жизни какъ-будто не существовали для него: онъ все преодолѣвалъ своею непреклонною, желѣзною волею, и окружавшіе не даромъ называли его: пламя палящее . За то, это пламя и сожгло его преждевременно: онъ умеръ еще не въ старыхъ лѣтахъ, когда придавалъ новые, огромные размѣры своимъ предпріятіямъ. Ученикомъ школы его былъ Александръ Андреевичъ Барановъ, столько же твердый и строгій, какъ Шелеховъ, во неимѣвшій его дарованій. Въ наше время довольно часто пишутъ о Барановѣ, какъ о человѣкѣ необыкновенномъ; но его жизнь и подвиги въ сравненіи съ тѣмъ, что былъ и что сдѣлалъ Шелеховъ -- идиллія въ-сравненіи съ Иліадой. Въ частыхъ и близкихъ сношеніяхъ съ обоими былъ мой отецъ, о которомъ уже писалъ въ своей автобіографіи покойный братъ мой, Николай Алексѣевичъ Полевой. Отецъ мой былъ также человѣкъ необыкновенный умомъ, силою воли, и образованностью. Къ немъ только не было жосткости Шелехова; но въ другихъ отношеніяхъ онъ былъ достойнымъ его противникомъ, долго управляя въ Сибири дѣлами своего дяди, Ивана Ларіоновича Голикова, товарища Шелехова, который вѣчно ссорился съ Голиковымъ и отъ-того былъ также непріятелемъ отца моего. Только подъ конецъ жизни покорителя Русской-Америки они сблизились и даже были друзьями. Много добраго обѣщалъ союзъ двухъ такихъ людей; но неумолимая смерть низвела Шелехова въ гробъ и была причиной разныхъ огорченій и даже несчастій для моего отца. Тогда-то, изъ обломковъ дѣлъ Шелехова и Голикова составилась нынѣшняя Россійско-Американская Компанія, основанная по мысли моего отца, который не только обдумалъ, но даже составилъ и изложилъ всѣ уставы, по которымъ образовалась и первоначально дѣйствовала компанія. Кто не согласится, что люди, дѣйствовавшіе въ такихъ размѣрахъ, не была похожи на многихъ изъ своихъ собратовъ, которые только то и дѣлаютъ, что дѣлывали ихъ праотцы; напротивъ, тѣ разливали вокругъ себя свѣтъ просвѣщенной дѣятельности, распространяли промышленость цѣлой страны. Не могли быть они обыкновенными людьми и въ общественной и домашней жизни, а отъ того вокругъ нихъ и вблизи ихъ образовались также люди отличные. Петербургъ помнитъ недавнюю утрату, какую понесла Американская Компанія въ почтенномъ директорѣ своемъ Кириллѣ Тимоѳеевичѣ Хлѣбниковѣ, а онъ былъ въ молодости своей прикащикомъ при моемъ отцѣ, о которомъ и отзывался съ уваженіемъ и признательностью въ запискахъ своихъ, напечатанныхъ въ прежнемъ Сынѣ Отечества ... Могу увѣрить, что по-крайней мѣрѣ въ прежніе годы, встрѣча съ такими людьми не была въ Иркутскѣ рѣдкостью. До-сихъ-поръ, названіе Сибиряка заключаетъ въ себѣ понятіе о человѣкѣ проницательномъ н находчивомъ -- очень-справедливо. Развязности ума ихъ и -- какъ выражается Батюшковъ -- людкости способствовало, конечно, и то, что въ Сибирь, и именно въ Иркутскъ, отправлялось всегда много людей, замѣчательныхъ по разнымъ отношеніямъ, и они незамѣтно распространили вокругъ себя образованности, по-крайней-мѣрѣ между избраннѣйшими людьми. Я уже не помню екатерининскихъ вельможъ, бывшихъ тамъ генерал-губернаторами и губернаторами; но знаю достовѣрные разсказы о великолѣпномъ Якоби (генерал-губернаторѣ) и Ламбѣ (губернаторѣ). Замѣчательно, что оба они были британскаго происхожденія, и по службѣ сдѣлались непримиримыми врагами. Ламбъ, кажется, имѣлъ на своей сторонѣ правоту, и большая частъ почетнѣйшихъ жителей присоединилась къ нему. Любопытная эта борьба длилась довольно долго, покуда проницательная Екатерина не отозвала Якоби. Эпоху въ исторіи образованности Иркутска составило посольство графа Головкина въ Китай. По извѣстнымъ недоразумѣніямъ съ китайскимъ правительствомъ, посолъ долго оставался въ Иркутскѣ -- и это не могло не имѣть вліянія на обычаи и даже образованность гражданъ, ибо въ свитѣ посольства первенствовали люди знатные, богатые, ученые. Тогда вошли въ моду даже многіе свѣтскіе обычаи. Въ числѣ достопримѣчательнѣйшихъ генерал-губернаторовъ въ Иркутскѣ были, на моей памяти -- Леццано, Селифонтовъ, и наконецъ Сперанскій. Помню, что на Сперанскаго смотрѣли, какъ на великаго человѣка, и какъ въ великомъ человѣкѣ замѣчали даже злѣйшіе его поступки. Его образъ жизни, его манера обращаться, его мнѣнія, все было наблюдаемо, пересказываемо, и служило образцомъ для многихъ.