Петербург

Попробуйте описать постороннему любимого вами человека -- ничего не выйдет.
Любовь к нему скрипкой поет в сердце вашем, а как передать это словами, когда слово -- буднично, грубо, реально, слово не объясняет музыки.
Я люблю Петербург за то, что он гранитный волшебник, люблю его гладь весенних закатных каналов, люблю розовые бриллианты огней Троицкого моста на серо-голубом апрельском небе, люблю торцы Невского и кухонные ароматы и гам, вылетающие из открытого окна трактира, люблю адовый июльских запах асфальта, кипящего в котле на тротуаре; все мило в нем, в этом странном городе: даже серая октябрьская сетка многодневного дождя, даже безысходная слякоть, с палым древесным листом, прилипшим к скрипучей калоше, с порывами унылого ветра и скрежетом голой черной ветки у ограды сквера, что против Александринки.
Но я ведь говорю, что словами этой любви не выразишь.
Это -- наша музыка. Попробуйте рассказать Осеннюю песню Чайковского так:
-- Закорючка, две черточки, палочка, опять три черточки, соединенных внизу штришком, опять закорючка...
А опустилась молчаливая рука на клавиши рояля -- и поник человек в чудно-прекрасной божественной тоске.

Вот уже несколько месяцев, как Петербург перестал мне сниться -- это значит -- ждал я, ждал, трепетно ждал свидания с ним -- и перегорело, наконец, все в сердце моем, копоть одна осела, как на лампе, которую оставили гореть всю долгую ночь.
Это у меня.
А что вы, которым там, бедные, любимые наши гниющие на страшной двухлетней петербургской каторге, вы, люди с пустыми, ссохшимися в кулачок желудками и опустошенными душами?
Вовремя ли застигло вас избавление?