Салат из булавок

По логике -- я уже давно мертвый человек... А жизнь являет мне другое: раз я хожу, езжу, разговариваю, даже устраиваю собственные вечера -- какой же я, к черту, мертвый?!
Вот так-то вот жизнь не всегда совпадает с логикой.
Вот в чем дело.
Позвольте представиться:
-- Третья категория, очень приятно, садитесь.
Позвольте и объяснить: у нас в Петрограде третья категория -- это все равно, что в похоронных бюро третий разряд -- смерть, но смерть, растянутая на известный срок... Скажем так: лицо первой категории может протянуть три месяца (1/2 ф. хлеба на два дня, пять селедок), лицо второй категории -- месяц (1/4 ф. хлеба на три дня, две селедки), лицо третьей категории -- неделю (шесть лотов хлеба на 18 дней, вместо селедок -- реквизиция мебели) и, наконец, лицо четвертой категории не имеет права протянуть и дня: его поспешно прислоняют к стенке -- вероятно, потому, что от слабости бедняга стоять не может.
Итак, я попал в третью категорию -- (шарманщики, профессора, конокрады и писатели)... Мне на 18 дней отпустили по карточке шесть лотов хлеба, а чтоб я не ел мяса, то его тоже взяли на учет для надобностей первейшей категории, а чтобы я не ел картофеля, его просто реквизировали, а чтобы я не ел контрабандного хлеба -- целому ряду мешочников всадили по пуле в живот.
Видите, сколько хлопот, и все только для того, чтобы я не прожил на свете больше положенной мне недели...
Но я человек увертливый -- я мог бы питаться шоколадом, сгущенным молоком и девичьей кожей из аптекарского магазина: однако, советская власть оказалась еще более проворной: она под самым моим носом реквизировала и шоколад, и молоко, и кожу, а заодно уж и мануфактуру, чтоб я, упаси Боже, не сварил себе суп из лино-батиста или не состряпал вельветовых котлет.
Шесть лотов хлеба на 18 дней и ничего другого да ведь это смерть для меня, большого, здорового человека, весящего пять пудов с излишком, верная смерть!
А я жив. Где же логика?
Впрочем, дело объясняется очень просто: мы с советским правительством оказались достойными друг друга... Оно поступило со мной по-разбойничьи, а я с ним -- по-мошеннически: оно решило уморить меня голодом, а я сначала поддерживал свою жизнь ужиленными у коммуны старинными макаронами, а доев все до крошечки -- убежал.