Родное

Мать нашла Таню до такой степени изменившейся, что едва не заплакала от жалости.
-- Ты была больна? -- спросила она с испугом.
-- Нет, но я умираю, мама, -- убежденно ответила Таня. -- Ведь я говорила тебе, что я здесь умру. Ведь я говорила, что без тебя, без Липок, без Дрильки я жить не могу!
С приема в институте мать съездила в часовню Спасителя, помолилась и поплакала, потом поплакала вечером в номере гостиницы, а на другой день связала большой узел из нижнего и верхнего платья своей дочери и поехала заявлять начальнице, что она решила взять свою Таню домой.
С Таней от радости сделался обморок, но, когда она вышла с матерью на улицу переодетая из казенного платья в свое, когда дверь института захлопнулась за ее спиной, она почувствовала самый буйный прилив восторга.
-- Чтобы я теперь умерла? Нет ни за что! -- сказала она.
Через несколько дней, когда мать кончила все свои дела в городе, они поехали домой, в Липки. Был уже конец марта, и Анна Алексеевна беспокоилась, успеют ли они доехать по зимнему пути. Здоровье дочери тоже беспокоило ее, и она ездила показывать ее тому доктору, который, по собранным ею справкам, был самый известный и поэтому дороже всех брал за совет... Доктор все расспросил, все записал в большую книгу, потом стукал, слушал и вымыл руки. Анна Алексеевна все время следила за выражением его лица и замирала от страха. Наконец доктор сказал, что, в сущности, ничего особенно серьезного нет. Что есть что-то пониженное и что-то повышенное, что именно -- Анна Алексеевна не расслышала; что в переходном возрасте, четырнадцати-пятнадцати лет, девочки нередко страдают чем-то, чего Анна Алексеевна тоже не поняла, и, наконец, что лучше на время запретить Тане всякие занятия, дать ей возможность как можно больше пользоваться воздухом, отдыхом, молочными продуктами, а сверх того давать ей прописываемые микстуры, капли и порошки.
Анна Алексеевна с облегчением вздохнула, и ей показалось, что она никогда не видела более умного и симпатичного лица, чем у этого доктора. Теперь она могла не упрекать себя в слабости за то, что взяла дочь из института, могла позволить ей жить с собой в деревне не из баловства, а потому, что так было нужно и неизбежно. Таким образом все складывалось к лучшему, и Анне Алексеевне было даже менее грустно видеть худенькое и бледное личико Тани, которое все оправдывало, не внушая серьезных опасений.