Среди ночи

Николай Николаевичъ Стронинъ посмотрѣлъ на часы, задулъ свѣчку и съ цилиндромъ на головѣ вышелъ въ корридоръ. Было около двѣнадцати и гостинница, одна изъ лучшихъ въ Ниццѣ, уже погрузилась въ полусонъ и полумракъ. Стронинъ взглянулъ черезъ перила и увидалъ, что подъемная машина медленно и почти безшумно погружалась внизъ, какъ въ бездонную пропасть. Ждать Стронинъ не хотѣлъ, и сталъ спускаться по лѣстницѣ, останавливаясь и отдыхая.
-- Ascensseur! -- раздался сдержанный женскій голосъ надъ его головою.
Гдѣ-то хлопнула дверь и по длинному корридору послышались шаги и нарядный шелестъ шелковыхъ юбокъ. Двѣ мужскія фигуры въ цилиндрахъ встрѣтилисъ Стронину на поворотѣ и пошли вверхъ.
-- Qu'у atil donc? -- спросилъ, слегка картавя, мужской голосъ.
-- C'est la fête russe... Une cérémonie religieuse...
-- Cérémonie religieuse! -- желчно повторилъ про себя Стронинъ и пошелъ дальше. Ascensseur плавно вынырнулъ изъ темнаго пространства, равномѣрно поднимаясь. Николай Николаевичъ успѣлъ различить задумчивую или сонную фигуру машиниста. Онъ стоялъ, держась рукою за канатъ, и что-то таинственное, почти фантастическое, почудилось ему въ этомъ молчаливомъ полетѣ среди полутьмы и полусна.
Чѣмъ дальше спускался Стронинъ, тѣмъ больше убѣждался онъ, что весь отель, несмотря на свой обманчивый покой, жилъ въ этотъ часъ тою же таинственною жизнью: тишина и мракъ были полны шопота, шороха и мягкаго шелеста платьевъ и шаговъ. Закрытыя двери, казалось, хранили тайны.
Швейцаръ распахнулъ дверь и Стронинъ вышелъ на улицу. Только-что прошелъ дождь и теплый воздухъ, насыщенный парами, обдавалъ тепличнымъ удушливымъ ароматомъ. На троттуарахъ стояла вода. Лохматыя, разорванныя облака бѣжали быстро и низко, и только тамъ, въ ихъ движеніи, была жизнь, тогда какъ на землѣ все застыло въ лѣнивомъ изнеможеніи, полномъ наслажденія и нѣги.
Николай Николаевичъ прислушался и не услыхалъ привычнаго голоса моря: оно тоже спало или нѣжилось.
И вдругъ гдѣ-то невдалекѣ затрещали колеса экипажа, послышались шаги, промелькнула карета... И здѣсь, внѣ стѣнъ отеля, опять сказывалась затаенная жизнь, и здѣсь, какъ тамъ, насильно врываясь въ окружающее равнодушіе, кипѣло подавленное, но неукротимое возбужденіе.