Дылда

Никто и никогда не задавал вопроса, почему Никодима Стригульского прозвали Дылдой: это было совершенно понятно само собою. Достаточно было взглянуть на его длинную костистую фигуру, такое, же длинное, покрытое веснушками, лицо и вытянутую шею с выпяченной горловой косточкой, чтобы всякий непременно воскликнул, вслух или про себя: Экая, прости Господи, дылда!
Лермонтовский Печорин уверял, что самые хорошенькие женские головки имеют сходство с головой арабской лошади. Может быть, относительно женщин это замечание и справедливо, но только Дылда его не оправдывал. У него была в полном смысле лошадиная голова, но это его не красило. Правда, сходство приближало его не к арабской лошади, а к ломовой; правда и то, что на голове его постоянно торчали какие-то безобразно смешные рыжие вихры, каких не бывает у красавцев лошадиной породы. Во всяком случае, наружность Дылды не была привлекательна. Но в ней чувствовалась какая-то подкупающая простота, мешавшая замечать ее некрасивую грубость. Ведь мужика мы не называем уродом оттого, что у него лицо покрыто морщинами, нос жалостливо ёжится, а рот растягивается до ушей. Так и с Дылдой: он словно обязан был не быть красивым, и потому с него не взыскивалось.
Все это было бы, впрочем, совсем не замечательно, если бы не то, что у Дылды был роман, и если бы героиней этого романа не была очень хорошенькая женщина.
Начался этот странный роман с дорожного приключения. Дылда возвращался из Москвы с почтовым поездом. В общем вагоне сидела девушка и ела апельсины, вытаскивая их из большой плетеной корзины. Она не снимала с них корку, а только прокусывала ее ровненькими, беленькими зубами и затем высасывала, в дырочку сок, сжимая апельсин рукою. При этом мускулы ее подвижного лица как-то забавно шевелились, и в больших серых глазах являлось нетерпеливое и даже ожесточенное выражение, словно апельсин представлялся ей врагом, которого нужно как можно скорее одолеть. И тогда маленькая рука ее еще сильнее сжимала сморщившуюся кожу.