Эпоха

По самому скату, темнели вдоль и поперек серенькие бревенчатые избы … нигде между ними растущего деревца или какой-нибудь зелени; везде глядело только одно бревно
Вот оно дело: «Везде глядело Только одно Бревно». Так Гоголь подметил украинским глазом, Что обитатели русских деревень Не отличались особым экстазом — Ставить дома под «зеленую сень». Для крестьянина исстари лучшая тень В тесной, серой ограде двора под навесом От зелени всякой ненужной вдали. Не связано-ль это с его интересом — С борьбой его древней, неустанною, с лесом За каждый клочок хлебородной земли? Потому-то, быть может, в согласьи с такою Народной, исконно-крестьянской чертою От начала «большая деревня», Москва, Была такова: Строясь густо, горела, слыла «бурнопламенной», Называлась потом — по Кремлю — «белокаменной», Что-ж до зелени, то у нее «дерева́» — Разве это для первого взгляда не странно? «На церквах на старинных» росли невозбранно, На той грязи старинной церковной, верней, Что была тучной почвой для древесных корней. Потому-то берет нынче злая досада Москвичей допотопного склада: Церковушка торчала, считай, триста лет, Вдруг — пропал ее след, — Было тесно, вдруг — сделалась площадь большая, И на ней — не на церкви уже — «дерева́», И цветы, и трава, И средь этой культурной «зеленой лужайки» Пролетарских детишек румяные шайки. И щебечут они — страх, какие слова! Хорошо большевистское чудо? Даже очень не худо!! Все мы, все — и я сам — Мы привыкли к несчетным у нас чудесам. И, сколь новое чудо ни чудно, Ошарашить нас трудно.