Две жены (Толстая и Достоевская)

Источник текста: Две жены. Толстая и Достоевская. Материалы, комментарий Ю. И. Айхенвальда. Берлин: Издательство писателей, 1925.
Две жены, две женщины привлекают к себе внимание русского читателя -- того, в особенности, кто не довольствуется произведениями своего любимого автора, но стремится проникнуть и за кулисы его творчества, в глубину его личной жизни. Толстая и Достоевская принадлежать истории русской литературы. На основании того, что они сами рассказали о себе, и того, что о них рассказали другие, можно восстановить их примечательные образы. Некоторый посильный матерьял для этой будущей работы, может быть, представляют собою нижеследующие страницы.
В книге В. Г. Черткова Уход Толстого , по истине -- с усердием, достойным лучшей участи, копятся обвинения против покойной графини Софьи Андреевны. Делает это друг ее мужа в тоне сдержанном, иногда елейном, смиренномудром, с частыми ссылками на волю Божью; но от этого получается впечатление еще более тягостное. И вопреки г. Черткову, было бы лучше, если бы он выступил со своими упреками не тогда, когда смерть обвиняемой сделала его полемику грустно-односторонней, когда другая сторона, altera pars, выслушана не будет. Впрочем, хотя отсутствующие никогда не бывают правы, даже на страницах обвинительной книги, отсутствующая графиня в глазах читателя оказывается более правой, чем присутствующий В. Г. Чертков. Он как наиболее тяжкую улику против нее приводит то, что однажды ее гениальный муж увидел, как она, считая его спящим, тихо пробралась в его кабинет и рылась в бумагах на его письменном столе, а потом вышла к нему в спальню и стала заботливо осведомляться о его здоровья. Отсюда заключает наш толстовец, что Софья Андреевна вообще с Львом Николаевичем играла комедию и что у последнего тогда глаза сразу раскрылись . Читатель однако -- иного мнения о глазах Толстого и об его душе. Ведь в своих произведениях наш великий художник всегда изображал человека существом нецельным, нестильным, незаконченным; и тем не менее человек с его суда неизменно уходил оправданным; в этом -- один из важнейших моментов его творчества. А так как творчество у Толстого, больше чем у кого бы то ни было, питается живою жизнью и служить ее прямым и органическим продолжением, то и к той женщине, которая вдохновила его на образ Наташи Ростовой, в значительной степени явилась ее прототипом, не смотря на все размолвки и разочарования, он относился любовно и признательно. Когда он пишет о ней, незадолго до своей смерти, 17 октября 1910 года: радуюсь, что временами без усилия люблю её , то эти слова о любви непринужденной и непосредственной, о любви Толстого, а не толстовца, больше всего другого весят на весах той семейной тяжбы, к которой без достаточной чуткости и деликатности прикоснулся, в сущности -- посторонний ей, В. Г. Чертков. Думается, что автор Ухода вообще напрасно выносит сор из яснополянской избы. А выносить он именно сор и вздор, сплетни и слухи. Он сообщает, например, что когда Софью Андреевну спрашивали, как она поступит, как она будет чувствовать себя, если ее муж умрет от ее обращения с ним , то она говорила: поеду, наконец, в Италию, я там никогда не была . Если даже такая реплика и была когда-нибудь произнесена, то неужели друг Толстого всерьез признает ее характерной для той, которой его друг писал когда-то: ты дала мне и миру то, что могла дать -- дала много материнской любви и самоотвержения, и нельзя не ценить тебя за это ? И пусть Толстой, в 1897 году, с любовью и благодарностью вспоминая длинные тридцать пять лет совместной жизни, оговаривается, что в последние пятнадцать лет они, муж и жена, разошлись, это все-таки не дает г. Черткову права рисовать перед нами образ какой-то Ксантиппы. С психологической аляповатостью, не различая оттенков, не прислушиваясь к тому тону, который только и делает музыку, ставя каждое лыко в строку, наш обвинитель строит свои топорные осуждения так, что от них проигрывает не только жена, но и муж, не столько жена, сколько муж. Страдает Толстой от толстовца.