Ключевский мыслитель и художник

Огромная доля, вносимая в эту русскую историю самою личностью историка, выступает перед читателями не только в виде оригинального дарования, но и как та скептическая окраска, о которой мы только что говорили. Однако более пристальное изучение Ключевского значительно колеблет первоначальную мысль о нем как о скептике и нигилисте, как об ученом-Мефистофеле.
В речи о Новикове он говорит, что не вспоминать, а видеть хотелось бы ему доброго человека: А для изображения Сем. Ив. Гамалеи, правителя канцелярии московского главнокомандующего, у меня не найдется и слов: хотелось бы видеть такого человека, а не вспоминать о нем. Я недоумеваю, каким образом под мундиром канцелярского чиновника, и именно русской канцелярии прошлого века, мог уцелеть человек первых веков христианства. Гамалее подобает житие, а не биография или характеристика. Сомневаюсь, сердился ли он на кого-нибудь хоть раз в свою жизнь. Во всем мире только с одним существом он воевал непримиримо, это -- с своим собственным, с его пороками и страстями, и с какими страстями! -- с нюханьем табаку, например, и т. п... Блаженный в лучшем смысле этого слова, которого современники справедливо прозвали Божьим человеком! { Ключевский В.О. Воспоминание о Н.И. Новикове и его времени // Русская мысль. 1895. Кн. I. C. 52.}.
В публичной лекции Два воспитания Ключевский сказал: Видеть детей и любить их -- это одно и то же , и эту лекцию он заключил не менее выразительными, такими же незабвенными словами: Нам нет нужды опасаться, что жизненный путь наших детей по выходе из школы будет скудно усыпан печалью. У нашей молодежи того и другого пола много сердца, а было бы сердце -- печали найдутся { Ключевский В. О. Два воспитания // Русская мысль. 1893. Кн. III. С. 85, 99.}.
Кроме того, Василий Осипович при всей своей склонности к общим картинам и характеристикам, к линиям объединяющим, однако, во имя научной правды, нисколько не торопился их рисовать и проводить и, употребляя одно из его любимых выражений, не скучал предварительной кропотливой работой, и не оберегал от своей иронии тех, кто в этом повинен. Черной работой он не гнушался, белоручкой не был и никогда не увенчивал здания недостроенного. Оставаться навсегда в мелочах и подробностях было бы ему тягостно и невозможно, и на только что цитированной странице его Древнерусских житий мы встречаем его насмешку над тем состоянием торжественного самосозерцательного покоя, в котором навсегда поселяются самоуверенные историки, посвятившие свою многолетнюю ученую жизнь начертанию пяти с половиной месяцев из истории маленького народа ; но мелочи и подробности он покидал лишь после того, как их изучил. Только анализ дает право на синтез. И право на свои замечательные обобщения Ключевский приобрел себе неоспоримо, так как он не презрел частного. У него была наклонность к общему, он выходил за пределы факта, но лишь после того как факт исчерпывался до дна. Изложение Ключевский пронизывает мыслью, и он не однажды высказывается о том, что без историко-философской основы история становится забавой праздного любопытства , что в строении исторического процесса есть свой силлогизм , есть своя таблица умножения, свое непререкаемое дважды два, без которого немыслимо никакое историческое мышление {Ключевский В.О. Памяти С.М. Соловьева. С. 120, 123, 131.}; ему кажется, что именно в русском обществе XVIII века, где тон давали случайные люди, жившие день за день, мыслившие сами себя только минутными дождевыми пузырями , именно там всего труднее было вкоренить мысль, что в истории нет ничего случайного и мир не творится вновь каждый день с восходом солнца, что эти постоянно лопавшиеся пузыри возникают и исчезают по точному смыслу законов вековечного исторического процесса и эти безродные знаменитости, выкидываемые капризом фортуны на поверхность жизни, могут, буде того пожелают, умирать без потомства, но не сумеют обойтись без предков {Ключевский В. О. И. Н. Болтин // Русская мысль. 1892. Кн. XI. С. 120.}. Но это совмещается у него, вполне естественно и необходимо, с доверием только к такому миросозерцанию, которое выработано путем опыта и наблюдения на самом толоке жизни, а не в тишине закупоренного кабинета, где отвлеченным мышлением отливаются математические схемы, прозрачные и кристаллически-правильные, как альпийские льды, но зато ломкие и холодные, как они же {Там же. С. 119.}. Он не любил ученого щегольства; внешний и внутренний эстетизм не позволял ему выставлять напоказ будничную обстановку той подготовительной мастерской, в которой вырабатываются научные истины, и даже от характеристики Ивана Грозного он на минуту уклонился, чтобы кольнуть слишком усердных поклонников цитаты: Не менее иных нынешних записных ученых Иван любил пестрить свои сочинения цитатами кстати и некстати... {Ключевский В.О. Курс русской истории. Ч. III. С. 243.} Но внутренне он носил в себе, конечно, цитаты, знания изо всей русской истории и изо всех книг о ней. И удивительно то еще, что хотя у него был неодолимый вкус к людям (именно не столько любовь, сколько вкус к ним) и он очень охотно давал свои знаменитые характеристики исторических фигур; хотя его привлекало человеческое, драматизм истории, ее живые лица, ее лицедеи, ее конкретные спектакли, он, однако, был одинаково силен и в личном, и в безличном элементе исторического процесса, во внутренних причинах и в реальных оказательствах истории, и учреждениям он уделял не меньше, а больше внимания, чем людям. К внешнему описанию, к занимательной иллюстрации он не спешил. Его не отпугивала сухость, и он ее уничтожал, так что везде, на всем пространстве своих книг, он поддерживает в своих читателях почти одинаковую напряженность интереса. Талантливейший рассказчик, знаток и ценитель действенности, далеко не враг анекдота, он тем не менее углубляется и в экономику, в системы и отношения сверхличного характера, в самый механизм прошлого. При этом он не заграждает реальности предвзятыми схемами и, свободный ум, каждое учреждение улавливает в его динамике и жизненном своеобразие. Он предостерегает от всяческой модернизации: В умах минувших времен надобно осторожно искать своих любимых мыслей {Ключевский В.О. Курс русской истории. Ч. IV. С. 245.}, и так же осторожно надобно мерить прежние учреждения мерками теперешними. Оттого, например, земские соборы XVI века в изображении Ключевского имеют право на титул народного представительства, хотя представителями народа являлись там все должностные, служащие лица и хотя догматика права не узаконила юридически подобных форм участия общества в управлении {Ключевский В.О. Курс русской истории. Ч. II. С. 498, 499.}. Народное представительство возникло у нас не для ограничения власти, а чтобы найти и укрепить власть: в этом его отличие от западноевропейского представительства {Ключевский В.О. Курс русской истории. Ч. III. С. 272.}. Или пусть в Западной Европе аристократия обыкновенно создавалась из верхнего слоя общества завоевателей,-- это не обязывает историка находить такой же процесс и в Московском государстве: здесь, наоборот, цвет боярства составился из людей, которые или предки которых подверглись завоеванию, вооруженному или дипломатическому, из князей, сведенных с своих престолов или поспешивших сойти с них, не дожидаясь, пока их сведут. В Москве именно от того и явилось слишком много знатных, что там собралось чересчур много павших и побежденных. Но эта черта может дать больше материала для назидательных размышлений об иронии истории, чем для научного объяснения исторического факта {Ключевский В.О. Боярская дума. М., 1902. С. 294.}. Или к боярской думе нельзя подходить, увлекаясь слишком симметрическими построениями, ревниво оберегая теорию разделения властей, чрезмерно помня о разнице между совещательным и обязательным для власти значением думы: Люди тех веков не различали столь тонких понятий, возникавшие столкновения разрешали практически в каждом отдельном случае, отдельные случаи не любили обобщать, возводить в постоянные нормы, и не подготовили нам прямого ответа на наш вопрос {Там же. С. 5.}.